Ян Страсфогель
Оперный переполох

Когда та кошмарная репетиция, наконец, завершилась, Игон отвел меня в сторону и заявил:
— Этот тенор совершенно невыносим!
— Он неопытен. Необучен. Я лично дам ему несколько уроков.
— Это не спасать его.
— Вообще-то я профессионал. Думаю, мне удастся сгладить самые грубые его ошибки.
— А пропущенные выходы? Nicht мастерства? Как будете вы это исправить?
— Мне казалось, это по вашей части, Игон.
— Допустим, но ведь он совершенно не музыкален. Он даже темп не уметь держать!
Игон и сам не умел держать темп, но я не стал говорить это вслух.
— Ну же, будьте добрее, это еще только первая репетиция. Дайте ему шанс, и он исправится.
— Никогда он не исправится, даже за тысяча лет не исправится.
— Lieber Игон, где же ваш оптимизм?
— У меня его нет, как и у прочих приличных австрийцев.
Я был не в восторге от неуклюжего дирижирования Игона, зато его своеобразное чувство юмора мне нравилось. Я повторил, что нам всего лишь нужно дать Ричарду шанс. Игона это, впрочем, не убедило, и вдобавок Полина, которая жадно ловила каждое слово, принялась разглагольствовать о своем последнем представлении ‘Мадам Баттерфляй’ в Брюсселе, где ее партнером был великолепный мексиканский тенор Хорхе Альворадо (‘высокий, молодой и с голосом нежным, как неаполитанское солнце’).
— Все это замечательно, дорогая, — ответил я. — Однако сегодня всего только первая ваша совместная репетиция с Ричардом.
— Еще одна такая репетиция — и мы распрощаемся.
— Распрощаетесь - то есть покинете театр? А как же ваши контракты?
— Мы не подписывались на участие в самодеятельности. Подумать только - загонять себя на репетиции до полусмерти, чтобы потешить продавца обуви!
— Машин. Он продает машины.
— Это еще хуже. Он так загрязнять атмосфера, — сказал Игон. — Ему совершенно нечего делать в опере.
— Игон, нам просто нужно немного потерпеть.
— Warum?
— Как минимум, потому, что вы подписали контракт на эту постановку. И потом, Ричард, кажется, под конец репетиции стал играть чуточку лучше.
— ‘Лучше’ не всегда значит ‘хорошо’, — ответила Полина.
— Если Ричард так вам не по душе, обратитесь к руководству прямо сейчас, пока еще есть время найти ему замену.
— Ach, но Тшеннингс идиот и ничего не понимать в искусстве.
В этом Игон был прав. Роджера Дженнингса наняли на должность директора оперного театра Калгари из-за того, что он сумел сделать прибыльным предприятием местное зернохранилище. Премудрые члены попечительского совета театра, видимо, решили, что он сумеет повторить этот фокус и с оперой. Вскоре, однако, их постигло разочарование: директор театра из Дженнингса вышел самый посредственный.
— Я боюсь говорить об этом с Тшеннингс, — проговорил Игон. — Он находить нам тенор еще хуже.
— Увы, это вполне возможно.
— Так что же нам делать? — спросила Полина.
— Давайте так. В ближайшие дни мы поработаем над вторым актом, где тенор не появляется, а я тем временем дам Ричарду несколько уроков. Как знать? Быть может, случится чудо…
— …а, может, и не случится, — закончила Полина.
Мысль об индивидуальных занятиях с Ричардом приводила меня в отчаяние. Как, черт возьми, я должен был сделать из великовозрастного увальня хотя бы отдаленное подобие юного любовника из оперы Пуччини?
Ричард создавал проблемы на каждом шагу; не по злому умыслу или высокомерию, а просто от недостатка знаний. Он учился лишь музыке и пению, и совершенно не владел ни актерским мастерством, ни сценическим движением. Актерское мастерство же, вопреки обывательским представлениям, это тонкое, неуловимое искусство, которое не освоить в одночасье. Я пытался внушить Ричарду, что актерская игра — это, по сути, лишь отклик на происходящее вокруг, и нужно только с головой погрузиться в разыгрываемую сцену, естественно на нее реагируя, - но это было выше его понимания. Он продолжал переигрывать и принимать неестественные позы. Я жадно пытался поймать хоть одну правдоподобную реакцию, хоть малейший проблеск настоящей жизни в его кривляниях, но тщетно, увы, тщетно…
Сквозь эту пучину отчаяния, однако, просвечивали слабые лучи надежды. Ричарду были по душе практические советы. Он послушно следовал простым и четким указаниям, в которых не было таких непостижимых понятий, как ‘правдоподобное, естественное поведение’. Я научил его петь, направляя звук в сторону аудитории. Он запомнил, как занимать на сцене положение вполоборота как к партнеру, так и к публике. Пропали даже его лихорадочные ужимки, механические, словно у робота.
Спустя три дня усердных занятий он уже не смотрелся на сцене совсем уж нелепо и чужеродно. Получился ли из него убедительный Пинкертон? Как бы не так.