Иан Страсфогель «В Оперной Стране»


Когда шум репетиции, наконец, утих, Эгон отвел меня в сторонку и заявил:

– Этот тенор просто ни в какие ворота.

– Он не подготовлен. Не обучен. Я натаскаю его в частном порядке.

– Это бесполезно.

– Думаю, как-нибудь справлюсь. Во всяком случае, сглажу основные огрехи.

– Он пропускает свое вступление, и, вообще, не отличается тонкостью восприятия. Что ты тут можешь поделать?

– По-моему, это по твоей части, Эгон.

– Na ja1, но это настолько немузыкальный человек, что не попадает в темп.

То же самое можно было сказать и про Эгона. Но я не сказал.

– Ну, ну, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

– Его не исправить ни за миллион лет, ни за целую вечность!

– Liebe2 Эгон, где же твой врожденный оптимизм?

– У меня его нет. Я уроженец Вены.

Я мог недолюбливать Эгона как дирижера, но его суховатый юмор был мне по душе. Я повторил, что мы должны дать бедняге тенору возможность проявить себя. Эгона это явно не вдохновляло. Полина, которая ловила каждое наше слово, начала восторженно описывать свое последнее выступление в Брюсселе, где она исполняла партию Баттерфляй, и ее партнером по сцене был мексиканец Хорхе Альворадо, молодой (даже тридцати нет) красавец шести футов росту, с голосом теплым, как неаполитанское солнце.

– Всё это хорошо и здорово, cara3, – заметил я, – но мы только начали репетировать.

– Еще одна такая репетиция, – ответила она, – и мы уходим.

– Уходите? То есть с концами, покидаете шоу? А как же ваши контракты?

– Мы не подписывались на участие в самодеятельности. И я не стану репетировать до последнего вздоха, подлаживаясь к какому-то обувному торговцу.

– Автомобильному. Он торгует автомобилями.

– Тем хуже. Так он отравляет атмосферу, – вмешался Эгон. – В опере ему точно не место.

– Эгон, нам в самом деле нужно набраться терпения.

– Warum4?

– Ну, для начала, мы подписали контракты. К тому же, под конец у Ричарда стало чуть-чуть лучше получаться.

– «Лучше» и «хорошо» не одно и то же, – парировала Полина.

– Ну, если вы так настроены, лучше сразу объявить об этом руководителю – пока еще есть время подыскать замену.

– Ах, да что он понимает, этот болван Дженнингс!

И Эгон был прав. Роджер Дженнингс стал директором Оперного театра Калгари лишь благодаря тому, что удачно провернул прибыль местной компании по хранению зерна. Члены Попечительского Совета со всей их безграничной проницательностью не могли не счесть Дженнингса способным принести столь же явную пользу для оперного театра. Вскоре они убедились в своем просчете, а театром стал заправлять плохой директор.

– Не хочется обращаться с этим к Дженнингсу, – сказал Эгон, – Тот, кого он найдет, будет еще хуже.

– К сожалению, это вполне вероятно.

– Так что же нам делать? – спросила Полина.

– А как вам такая идея? В ближайшие дни мы сосредоточимся на втором действии, в котором не задействован тенор. А я тем временем займусь с Ричардом частными уроками. Как знать? Ведь может произойти чудо.

– А может и не произойти, – заметила Полина.

Меня и самого пугала мысль о частных занятиях с Ричардом. Интересно, каким образом я собирался превратить профана средних лет в хотя бы в отдаленное подобие юного любовника из оперы Пуччини?

Занимаясь с Ричардом, я то и дело я натыкался на глухую стену – и не из-за грубости или самонадеянности ученика, а в силу отсутствия у него какой-либо подготовки. За его плечами были занятия по музыке и пению, но ни актерское мастерство, ни сценическая пластика не входили в программу его прежнего обучения. А ведь искусство перевоплощения, столь простое на взгляд непосвященных – предмет сложный, требующий вдумчивого отношения. С наскоку его не освоишь. Я пытался убедить Ричарда, что перевоплощение – это, в сущности, не что иное, как реагирование. Артисту надо лишь раствориться в постановке и вести себя в соответствии с происходящим. Но это было вне пределов его понимания. Он постоянно возвращался к шаблонным позам и рисовке. Я страстно – почти до физической боли – надеялся увидеть хоть намек на правдивое, живое поведение. Увы, напрасно, более чем напрасно!

Впрочем, в мрачную бездну моего отчаяния порой проникали неверные, дрожащие лучи надежды. Ричард неплохо воспринимал советы практического толка. Он был в состоянии следовать простым и четким инструкциям, при условии, что они не касались столь эфемерных понятий, как "естественная, живая мимика и пластика". Я сумел избавить его от привычки петь лицом к кулисам. Он научился разворачиваться так, как если бы обращался к своим партнерам, и при этом не терять контакта со зрителями. Он даже отказался от этих своих странных движений, делавших его похожим на заводную куклу.

Спустя три дня усердной работы он уже не выглядел столь неумелым и неуместным на сцене. Но был ли он пылким молодым любовником? Был ли он Пинкертоном до кончиков ногтей? Отнюдь нет.

___________________
1 Хорошо (нем.)
2 Дорогой (нем.)
3 Милая (ит.)
4 Почему (нем.)