Operaland

Ian Strasfogel “Operaland”

Когда репетиция подошла к финалу, Эгон отвел меня в сторонку и сказал: «Этот тенор просто невыносим».

«Неотесанный. Необученный. Я преподам ему частный урок».

«Бесполезно».

«Я неглупый человек, как вы знаете. Думаю, что смогу оградить его от некоторых особенно прискорбных излишеств».

«А пропущенные вступления, недостаточное чувство тактичности? Что вы на это скажете?»

«Я скорее думал, что это по твоей части, Эгон».

«Нет, но этот человек совершенно лишен слуха, он даже не соблюдает темп». Не знаю, как Эгон. но я не думала об этом.

«Ладно, ладно, это всего лишь первая репетиция. Дайте ему шанс, он исправится».

«Он не исправится, даже если у него были бы в запасе миллион лет и вечность в придачу».

«Дражайший Эгон, где твой природный оптимизм?»

«У меня нет его. Я из Вены». Возможно, мне не нравилось его неуклюжее дирижирование оркестром, но мне нравилось его сдержанное чувство юмора. Я повторила, что бедняге надо дать шанс. Эгон выглядел скептически, а Полина, ловившая каждое наше слово, с большим воодушевлением принялась рассказывать о своем последнем ТРОФЕЕ из Брюсселя, где ее партнером был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо под два метра ростом, молодому человеку еще не исполнилось тридцати, но его голос был нежен как солнце Неаполя. «Все хорошо, дорогая, — сказал я. — Но это только наша первая репетиция».

«Еще одна такая же, и мы уйдем», — ответила она.

«Уйдем, то есть раскланяемся перед публикой и закончим наше шоу? А как же твои контракты?»

«Мы не нанимались на вечера самодеятельности. Я не собираюсь возвращаться домой с репетиций, полуживая от усталости, выставляя себя на посмешище какому-то продавцу обуви».

«Машины, вот что я скажу. Он торгует машинами».

«Это еще хуже. Значит, он портит экологию, – сказал Эгон. – Ему совершенно не место в опере».

«Эгон, нам действительно нужно набраться терпения».

«Чего ради?»

«Подписаны контракты на концерт. Кроме того, к концу репетиции Ричарду, похоже, стало немного лучше».

«Лучше не всегда значит хорошо», – возразила Полина.

«Если вы действительно так считаете, вам следует сейчас же переговорить с руководством, пока еще есть время найти замену».

«Ах, этот идиот Дженнингс, он ничего не понимает». Эгон был прав. Роджер Дженнингс получил должность директора оперы Калгари, потому что помог заработать местному зернохранилищу. Совет попечителей, в своей беспредельной мудрости, вне всякого сомнения, полагал, что он оказал бы такую же помощь и опере. Но вскоре они разочаровались в своей иллюзии и были вынуждены смириться с бездарным менеджером. «Меня беспокоит, что этот вопрос придется обсуждать с Дженнингсом, – пожаловался Эгон. – Те, кого он находит, еще хуже».

«Увы, это не исключено».

«Так что же нам делать?» – воскликнула Полина.

«У меня есть одна идея. Следующие несколько дней мы будем работать над вторым актом, для него не нужен тенор, а пока я даю Ричарду интенсивные частные занятия. Кто знает? Вдруг произойдет чудо».

«Или не произойдет», – сказала Полина.

Перспектива частных занятий с Ричардом внушала мне ужас. Черт возьми, с чего бы это я взял, что смогу превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому что он был высокомерным или несговорчивым, а потому, что он был совершенно неподготовленным. Он брал уроки только пения и музыки, но не актерского мастерства и не сценического движения. А актерское мастерство, каким легким оно ни казалось бы со стороны – это сложная, трудноуловимая дисциплина. Ее нельзя освоить за один день. Я пытался убедить Ричарда, что актерское мастерство — это, по сути, реакция, что что актеру достаточно только погрузиться в данную ситуацию и реагировать на нее естественным образом, но для него это была непосильная задача. Он снова и снова возвращался к позерству и актерству. Я мучился, я страстно желал мимолетного проблеска внушающей доверие, реалистичной манеры поведения. Увы, напрасно, совершенно напрасно.

В мою бездну отчаяния пролились несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым командам, если они были далеки от таких эфемерных вещей, как «внушающая доверие, реалистичная манера поведения». По моему настоянию он начал петь, поворотившись лицом к зрителю. Он научился поворачиваться так, что, казалось, он обращался к своему партнеру, проецируясь на публику. Он даже отказался от этих неловких мгновений машинальной активности.

После трех дней напряженной работы он выглядел гораздо менее неотесанным и неприкаянным. Был ли он страстным молодым любовником? Выглядел ли он убедительным пинкертоном? Отнюдь нет.