Иан Страсфогель


Опералэнд


Когда бесконечная репетиция все-таки завершилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал:


– Этот тенор никуда не годится.


– Он еще сырой. Ему не хватает практики. Я с ним поработаю.


– Это не поможет.


– Знаете, я кое-что умею. Думаю, у меня получится исправить его самые заметные изъяны.


– А ничего, что он вступает невпопад и не умеет приглушать голос? С этим-то вы что сделаете?


– Я думал, что это по вашей части, Эгон.


– Na ja*, но тут все хуже некуда: он и ритм толком не держит.


Эгон его тоже не держал, но я решил об этом умолчать.


– Потерпите, это лишь первая репетиция. Дайте ему шанс. Он станет лучше.


– На это уйдет миллион лет, если не вечность.


– Lieber** Эгон, куда делся ваш оптимизм?


– У меня его нет. Я из Вены.


Может, мне и не нравилось то, как неуклюже он дирижирует, но его мрачноватый юмор я оценил. Я сказал еще раз, что нашему бедному тенору нужно дать шанс. Эгон смотрел на меня с недоверием; Полина, все это время следившая за нашим разговором, начала петь дифирамбы своему партнеру по брюссельской постановке «Мадам Баттерфляй» – потрясающему молодому – еще нет тридцати! – статному мексиканцу Хорхе Альварадо с голосом будто теплое неаполитанское солнце.


– Чудесно это слышать, cara***, – сказал я, – но не забывайте, что у нас прошла всего лишь одна репетиция.


– Если будет еще одна такая же, то мы уйдем, – отреагировала она.


– Уйдете совсем? А как же договор?


– Мы не подписывались участвовать в любительской постановке. Я не собираюсь репетировать до смерти, лишь бы угодить какому-то продавцу обуви.


– Вообще-то он торгует машинами.


– Еще хуже. Загрязняет атмосферу, – сказал Эгон. – Ему совсем не место в опере.


– Эгон, нам в самом деле нужно потерпеть.


– Warum****?


– Как минимум есть договор. Кроме того, мне кажется, ближе к концу репетиции Ричард стал петь лучше.


– Лучше не всегда значит хорошо, – сказала Полина.


– Если вы в самом деле так считаете, вам нужно поговорить с руководством сейчас, пока еще можно найти замену.


– Ох, этот идиот Дженнингс вообще не соображает, – парировал Эгон.


Он был в чем-то прав. Роджер Дженнингс оказался назначен директором оперного театра в Калгари, после того как помог местной компании, занимающейся хранением зерна, стать прибыльной. Премудрые члены попечительского совета решили, что Дженнигсу удастся сделать то же самое и для оперы. Вскоре они в этом разуверились, но от посредственного управленца было уже никуда не деться.


– Боюсь, если мы станем это обсуждать с Дженнингсом, он найдет еще кого похуже, – продолжил Эгон.


– Увы, такое вполне может случиться.


– Как же нам быть?


– Предлагаю вот что: давайте в ближайшие несколько дней сосредоточимся на втором акте, где тенор не задействован, а я пока плотно займусь обучением Ричарда. Кто знает? Может, случится чудо.


– Может и нет.


От мысли об уроках с Ричардом мне стало не по себе. Как я смогу превратить неотесанного мужика средних лет в нечто хотя бы отдаленно напоминающее молодого любовника, каким он должен быть у Пуччини?


Обучению Ричард поддавался с большим трудом, но не из-за упрямства или же высокомерия, а из-за полнейшего отсутствия подготовки. Он ранее брал уроки вокала и музыки, но об актерском мастерстве и правильном движении на сцене не знал ничего. Актерская игра может показаться несведущему простым делом, но на самом деле это сложная и тонкая наука. Ее нельзя освоить за ночь. Я пытался убедить Ричарда, что суть актерской игры – во внутреннем отклике, что актеру надо лишь раствориться в ситуации и реагировать на нее естественным образом, но ему этого было не понять. Он никак не мог перестать манерничать и рисоваться. Я до боли желал хотя бы на мгновение увидеть правдоподобную игру. К сожалению, желание было тщетным.


Однако в моей бездне отчаяния проблескивали едва заметные лучики света. До Ричарда хорошо доходили практические советы. Он следовал простым и незамысловатым указаниям без абстрактных фраз вроде «правдоподобной игры». Я научил его направлять голос в центр зала. Он понял, как нужно поворачиваться, чтобы казалось, будто он обращается к своему партнеру на сцене, но при этом звук шел к зрителям. Исчезли даже его внезапные и ужасно раздражающие движения в стиле робота. По итогам трех дней усердной работы он выглядел чуть менее сырым и чужеродным. Был ли это убедительный Пинкертон? И рядом не стоял.


* Na ja – ну да (нем.)
** Lieber – дорогой (нем.)
*** Cara – дорогая (ит.)
**** Warum? – почему (нем.)