Когда мы наконец отмучились, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:

— Тенор ужасен.

— У него нет ни опыта, ни подготовки. Я ещё натаскаю его.

— Не поможет.

— Знаешь, я ведь не дурак. Думаю, что смогу уменьшить масштабы катастрофы.

— Он же выходы пропускает! И неповоротлив. Разве тут что-то изменишь?

— По мне, так это твоя сфера ответственности.

— Na ja [1], но он же такой немузыкальный, даже в ритм не попадает. — «Как и ты», хотел ответить я, но решил промолчать.

— Да ладно тебе, это всего лишь репетиция. Дай немного времени, он ещё подтянется.

— Ага, когда рак на горе свистнет.

— Lieber [2] Эгон, где же твой оптимизм?

— Его нет, я ведь из Вены.

Хоть дирижёр он и посредственный, но его чувство юмора мне нравилось. Я повторил, что стоит дать бедняге шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, внимательно слушавшая наш разговор, стала рассказывать о том, как когда-то играла Мадам Баттерфляй в Брюсселе с шикарным мексиканцем по имени Хорхе Альварадо. Молодой человек высокого роста, младше тридцати. Голос его грел словно тёплое неаполитанское солнце.

— Это всё, конечно, здорово, cara [3], — вмешался я, — но мы пока только одну репетицию провели.

— Ещё одна подобная и с нас хватит, — ответила она.

— «Хватит» в смысле «отмена выступления»? А как же контракты?

— На такое мы не подписывались. Я не собираюсь убиваться на репетициях, чтобы развлечь какого-то торговца обувью.

— Автомобилями вообще-то. Он торгует автомобилями.

— Тем более. Он загрязняет воздух. — Сказал Эгон. — Таким не место в опере.

— Наберись терпения.

— Warum [4]?

— У нас контракты подписаны вообще-то. К тому же Ричард к концу репетиции получше справлялся.

— «Получше» и «хорошо» — разные вещи, — ответила Полина.

— Если ты и правда так думаешь, то стоит обратиться к руководству, пока есть время найти кого-то ещё.

— Ach [5], этот придурок Дженнингс вообще ничего не смыслит.

В чём-то Эгон был прав, директор Калгари Оперы нанял Роджера Дженнингса потому, что тот помог подзаработать местному складу для зерна. Безгранично мудрый совет попечителей решил, что это и с оперой сработает. Потом они, конечно, прозрели, но всё равно остались с никудышным управленцем.

— Боюсь, если скажем Дженнингсу, он приведёт кого похуже, — отозвался Эгон.

— Увы, не исключено.

— И что нам делать? — Спросила Полина.

— А давайте так: следующие пару дней порепетируем второй акт, там ведь тенор не нужен, а я в это время его хорошенько потренирую. Кто знает, может, случится чудо?

— Или не случится, — ответила Полина.

Перспектива частных занятий с Ричардом вселяла в меня ужас. И как я должен из неуклюжего мужика слепить хотя бы слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард возражал мне во всём. Не оттого, что он заносчивый или несговорчивый, а лишь потому, что никогда не практиковался в актёрском мастерстве. Он занимался музыкой и пением, но никогда не играл в театре и не знал, как двигаться на сцене. Актёрство только на первый взгляд кажется простым. На самом деле это сложная и эфемерная дисциплина. Невозможно овладеть им по щелчку пальцев. Я пытался объяснить Ричарду, что актёрская игра — это, по сути, реакция. Всё, что требуется от актёра — слиться с обстановкой и естественно реагировать на происходящее. Но это не укладывалось у Ричарда в голове. Он всё продолжал наигранно кривляться. Я ждал, жаждал, что хотя бы на мгновение он выдаст что-то правдоподобное. Но зря, совершенно зря.

В этой пучине отчаяния проскользнула пара слабых лучиков света. Ричард неплохо усваивал практические рекомендации. У него получалось следовать чётким и простым указаниям, но только в том случае, если я не оперировал такими абстрактными понятиями, как правдоподобность и убедительность. Он научился вставать так, будто обращается и к партнёру по сцене и к аудитории одновременно. Даже перестал двигаться как робот.

Через три дня он уже не выглядел настолько неопытным и неуместным. Стал ли он похож на пылкого юношу? Стал ли убедительным Пинкертоном? Да куда там.

[1] Ну (нем.).
[2] Уважаемый (нем.).
[3] Дорогуша (ит.).
[4] Чего ради? (нем.)
[5] Ой (нем.)