Когда репетиция наконец отгремела, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:
—Этот тенор просто ужасен.

—Он неопытен. Он неподготовлен. Я дам ему несколько частных уроков.

—Это не поможет.

—Я весьма способный, знаешь ли. Думаю, мне удастся сгладить некоторые из его столь прискорбных перегибов.

—А пропущенные вступления, а отсутствие утончённости? Что с этим ты будешь делать?

—Я всегда полагал, что этим у нас ты занимаешься, Эгон.

—Na ja1, но этот человек настолько немузыкален, что даже не может держать темп. — То же самое относилось и к Эгону, но я предпочёл промолчать об этом.

—Ладно тебе, это лишь первая репетиция. Дай ему шанс; у него всё получится.

—Не в этой жизни. Даже не в следующей.

— Lieber Egon2, где же твой врождённый оптимизм?

—У меня он напрочь отсутствует. Я же из Вены. — Возможно, мне и было не по нраву его безыскусное дирижёрство, но я всё же получал удовольствие от его своеобразного юмора. Я ещё раз сказал, что нам нужно было дать бедолаге шанс. У Эгона вид был крайне скептическим, а Полина, которая всё это время ловила каждое наше слово, ударилась в лирику, рассказывая о свей последней БАТТЕРФЛЯЙ в Брюсселе, где её партнёром по сцене был Хорхе Альварадо, молодой и высокий красавчик-мексиканец, голос у которого был нежным, как неаполитанское солнце.

—Всё это, конечно, хорошо, cara3, — сказал я. — Но это только наша первая репетиция.

—Ещё одна такая репетиция, и мы уходим. — ответила она.

—Уходите, в смысле бросаете постановку? А как же ваши контракты?

—Мы не подписывались на участие в вечере самодеятельности. От меня же никто не может ожидать, что я буду репетировать до потери пульса, лишь бы ублажить какого-то продавца обуви?

—Машин вообще-то. Он торгует машинами.

—Ещё хуже. Таким образом он загрязняет атмосферу, — подметил Эгон. — В опере ему абсолютно не место.

—Эгон, нам действительно нужно проявить терпение.

— Warum?4

—Во-первых, из-за подписанных контрактов. Во-вторых, у Ричарда, на мой взгляд, к концу репетиции стало получаться немного лучше.

—Лучше не всегда значит хорошо, — ответила Полина.

—Если вы и правда так настроены, вам стоит поговорить с начальством, пока ещё есть время подыскать замену.

—Ах, этот идиот Дженнингс, он вообще ничего не смыслит. — В этом Эгон был прав. Роджера Дженнингса взяли на должность директора Оперного Театра Калгари, потому что он когда-то помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. И тогда попечительский совет, очевидно, воззвав к своей безграничной мудрости, посчитал, что он сможет сделать то же самое для театра. Вскоре их иллюзии были развеяны, и им пришлось довольствоваться весьма посредственным управленцем. — Я переживаю, что, если мы поднимем эту тему у Дженнингса, — начал Эгон. — Он найдёт кого-то ещё хуже.

—Весьма вероятно, увы.

—И что же нам делать? — спросила Полина.

—Как насчёт этого? Следующие несколько дней мы сосредоточимся на Втором Акте, где тенор не задействован, а я в это время буду активно разучивать партии с Ричардом. Как знать? Может, случится чудо.

—А может, не случится, — сказала Полина.

Одна мысль о том, чтобы один на один работать с Ричардом, наводила на меня ужас. Как же я должен был превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в отдалённое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому что он был высокомерным или зловредным, а потому что он был совершенно неподготовленным. В прошлом он брал лишь уроки вокала и музыки, но не актёрского мастерства, не сценического движения. А актёрское мастерство, каким бы простым оно ни могло показаться обывателю, — это сложная, эфемерная дисциплина. Ею невозможно овладеть за день. Я пытался внушить Ричарду, что, когда актёр играет на сцене, ему нужно по большому счёту только раствориться в ситуации и реагировать на неё естественным образом, но это было не дано ему понять. Снова и снова он возвращался к тому, что позировал и кривлялся. Я страстно желал — жаждал — короткого мгновения правдоподобного, естественного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.

Однако в трясину моего отчаяния всё же проникло несколько тусклых лучей света. У Ричарда довольно хорошо получалось следовать практическим советам. Он мог выполнять понятные и простые указания, если они не имели ничего общего с такими пространными понятиями, как «правдоподобное, естественное поведение». Мне удалось заставить его перестать петь в закулисье. Он научился поворачиваться так, что казалось, будто он обращается к своему партнёру по сцене, и при этом направлять голос к зрителю. Он даже забыл про свои непонятные танцы робота.

Спустя три дня упорного труда он уже казался чуть менее неопытным и неуместным. Стал ли он страстным молодым любовником? Стал ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь.

1 Ну конечно (нем.).
2 Дорогой Эгон (нем.).
3 Дорогая (итал.).
4 Почему (нем.).