Когда репетиция наконец со скрипом подошла к концу, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:

– Этот тенор просто невыносим.
– Он ещё совсем зелёный, неопытный. Я с ним позанимаюсь.
– Это не поможет.
– Знаешь ли, я довольно неглуп. Уверен, что смогу сделать что-то с его жуткой манерой переигрывать.
– А со вступлениями не вовремя, а с отсутствием нюансов? С этим ты что сделаешь?
– Я думал, это как раз по твоей части, Эгон.
– Na ja (с нем. «Ну да»), но он настолько немузыкален, что даже не может держать темп.

Я, в отличие от Эгона, хотел об этом умолчать.

– Будет тебе, это же первая репетиция. Дай ему шанс, и он подтянется.
– Ни за что на свете, никогда в жизни.
– Lieber Эгон (с нем. «Дорогой»), где твой природный оптимизм?
– У меня его нет: я родом из Вены.

Мне не очень импонировал его неуклюжий стиль дирижирования, но его своеобразное чувство юмора меня забавляло. Я повторил, что нам действительно нужно дать бедняге шанс себя проявить. Эгон был настроен скептично, а Полина, которая слышала весь наш разговор, начала в красках рассказывать о том, как в Брюсселе её партнером в «Мадам Баттерфляй» был молодой высоченный красавец-мексиканец по имени Джордж Альворадо. Ему не было и тридцати, а его голос был нежным, как солнце в Неаполе.

– Всё это очень здорово, cara (с ит. «Дорогая»), – сказал я. – Но это лишь первая наша репетиция.
– Ещё одна такая же, и всё, – ответила она.
– Всё в смысле конец? Покинете труппу? А как же контракт?
–В нашем контракте не было ничего об участии в самодеятельности. Не жди, что я буду репетировать до упаду на потеху какому-то продавцу обуви.
– Вообще-то машин. Он продаёт машины.
– Ещё хуже: он загрязняет атмосферу, – сказал Эгон. – Ему совершенно нечего делать в опере.
– Эгон, нам правда нужно сохранять терпение.
– Warum? ( с нем. «Почему?»)
– Во-первых, контракт. Кроме того, Ричард и правда звучал чуть лучше к концу репетиции.
– Лучше не всегда означает хорошо, – ответила Полина.
– Если ты правда так считаешь, тебе стоит пойти поговорить с руководством, пока еще есть время найти замену.
– Ach (с нем. «ах», восклицание), этот идиот Дженнингс ничего в этом не смыслит.

Эгон был прав. Роджер Дженнингс был нанят в качестве руководителя оперной труппы Калгари, так как прежде помог местной компании, занимавшейся хранением зерна, получить прибыль. Совет акционеров, вне всякого сомнения, обладающий бесконечной мудростью, счёл, что у него получится проделать то же и с оперой. Вскоре они были избавлены от этого заблуждения, получив в своё распоряжение посредственного управленца.

– Мне боязно идти с этим к Дженнингсу, – сказал Эгон. – Он найдет нам кого-нибудь ещё хуже.
– Увы, такое и правда возможно.
– Ну и как мы поступим? – поинтересовалась Полина.
– Давайте так: в ближайшие дни будем репетировать второй акт, ведь там не нужен тенор, а я тем временем плотно позанимаюсь с Ричардом. Как знать, вдруг произойдёт чудо.
– Или нет, – резюмировала Полина.

Мысль о занятиях с Ричардом привела меня в ужас. Каким образом я должен превратить неуклюжего мужчину среднего возраста в хотя бы отдалённое подобие образа юного любовника Пуччини?

Ричард оказывал сопротивление на каждом этапе, но не из-за высокомерия или из принципа, а лишь в результате полной своей неопытности. Он ранее брал уроки музыки и пения, но понятия не имел об актерском мастерстве или сценическом движении. А выступление на сцене, непосвященным кажущееся чем-то пустяковым, в действительности представляет собой сложное, эфемерное искусство. Мгновенно его не постичь. Я пытался убедить Ричарда, что актерское мастерство – это в основе своей реакция на ту или иную ситуацию, и всё, что от актёра требуется – отдаться этой ситуации целиком и среагировать на неё естественно, но мои слова были за гранью его понимания. Он продолжал сводить всё к принятию нереалистичных поз. Я так сильно желал, так жаждал хоть на краткий миг увидеть органичную игру. Увы, напрасно, совершенно напрасно.

Однако в моей пучине отчаяния было место нескольким тусклым лучикам света. Ричард основательно взялся за выполнение практических советов. Он мог следовать чётким и простым инструкциям, если они не перерастали в нечто непостижимое вроде «веди себя естественно и убедительно». Я смог отучить его направлять звук за кулисы. Он выучился принимать нужную позу, чтобы петь в зал, а зрителям при этом было видно, что он обращается к своему партнёру. Он даже забросил демонстрировать свои внезапные, сбивающие с толку роботоподобные движения.

После трёх дней тяжкого труда он выглядел менее зеленым и не соответствующим обстановке. Стал ли он пылким юным любовником? Был ли он убедителен в образе Пинкертона? Ничуть.

P.S. Форма отправки не допускает сносок, поэтому текст сносок я поместила в скобках в самом тексте.