Как только репетиция закончилась, Эгон отвела меня сторонку и заявила:
- Этот тенор совершенно невыносим.
- У него просто нет опыта. Чувствуется грубоватость. Я позанимаюсь с ним.
- Это не поможет.
- У меня получится. Ты же знаешь. Я думаю, что смогу убрать излишние перегибы .
- А задержку вступления, отсутствие утонченности? Что с этим сделаешь? Как ты это исправишь?
- Я думал это по твоей части.
- Ну да. Но этот парень такой немузыкальный. Он даже темп не держит.
- Подожди, подожди. Это только первая репетиция. Дай ему шанс. Он исправится.
- Ни за что и никогда.
- Дорогая Эгон, где твой природный оптимизм?
- У меня его нет. Я же из Вены.

Мне не нравилась неуклюжесть в нем, но чувство юмора его не подводило. И я снова сказал, что мы должны все-таки дать шанс бедняге. Эгон посмотрела скептически. А следившая за каждым нашим словом Полина, начала с упоением рассказывать о своей прошлой «Баттерфляй» в Брюсселе, где ее партнером был роскошный молодой мексиканец Хорхе Альворадо. Высокий мужчина, которому не было еще и тридцати. И с таким теплым голосом как неаполитанское солнце.
- Все отлично, дорогая. Это наша первая репетиция.
- Еще одна такая и мы уходим, - ответила Эгон.
- Уходим? Т.е. все отменяем, отказываемся от спектакля? А как же контракты?
- Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Я не рассчитывала, что буду репетировать до смерти, чтобы ублажить какого-то продавца обуви.
- На самом деле машин. Он продает машины.
- Это еще хуже. Так он загрязняет атмосферу. Ему не место в опере.
-Эгон, мы, действительно, должны быть терпеливее.
- Почему?
- Во-первых, подписаны контракты. Кроме этого, у Ричарда, кажется, к концу репетиции стало получаться лучше.
- Лучше не значит хорошо, - ответила Полина.
- Если ты, действительно, так считаешь, то должна поговорить с руководством сейчас. Пока еще есть время найти замену.
- Ах, этот идиот Дженнингс ничего не понимает.

Эгон была права. Роджер Дженнингс возглавил Calgary Opera только потому, что помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Совет попечителей естественно подумал, что он может сделать то же самое для Opera. Однако вскоре они поняли, что он самый заурядный менеджер.
- Боюсь, что если мы обратимся с этим вопросом к Дженнингсу, то он найдет нам кого-нибудь еще похуже.
- Увы. Все может быть.
- И что же делать? - спросила Полина.

Меня охватил ужас от перспективы частных занятий с Ричардом. Как, черт возьми, я собирался сделать из неуклюжего мужчины средних лет хотя бы слабое подобие молодого любовника из оперы Пучинни.

Во время наших занятий Ричард делал все не так. Но не потому, что был напыщенным и дерзким, а потому что был непрофессионалом. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерского мастерства и сценического движения. Актерское мастерство только на первый взгляд кажется простым. А на самом деле это сложный эфемерный предмет. Его не освоишь за один день. Я пытался вдолбить Ричарду, что актерская игра это, по сути, эмоции. Всё, что нужно актеру это погрузиться в ситуацию и вести себя в ней естественно. Но это было выше его сил. Он возвращался и возвращался к позированию и позерству. А я ждал, очень ждал, хотя бы краткого мгновения правдоподобного, реалистичного поведения. Но, увы. Напрасно. Совершенно напрасно.

И вот в темном омуте моего отчаяния мелькнули слабые лучики света. Ричард довольно хорошо следовал практическим рекомендациям. Он мог выполнять четкие и простые указания, пока они не касались такого неосязаемого понятия как «убедительное, правдоподобное поведение». Я уговорил его не петь за кулисами. Он научился вести себя на сцене так, чтобы одновременно взаимодействовать и с партнершей, и с публикой. Его движения перестали быть скованными.

Спустя три дня тяжелой работы, он казался уже не таким неотесанным. Стал ли он пылким любовником? Стал ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.