Иан Страсфогель «Мир оперы»

Когда репетиция наконец подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

– Этот тенор совершенно ужасен.

– Он еще зеленый, неопытный. Я позанимаюсь с ним лично.

– Это не поможет.

– Ну знаешь, я достаточно умен. Думаю, что смогу подправить некоторые из его наиболее серьезных перегибов.

– А пропущенные вступления, отсутствие изящества? Что ты с этим можешь сделать?

– Я вообще думал, это по твоей части, Эгон.

– Na ja, но этот человек настолько не музыкален, что даже не держит темп.

Эгон тоже его не держал, но я решил об этом не упоминать.

– Ну же, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

– Да ни за что на свете.

– Lieber Egon, где твой природный оптимизм?

– У меня его нет, я из Вены.

Пусть мне и не нравилось нескладное дирижирование Эгона, но я просто обожал его леденящее чувство юмора. Я повторил, что мы все же должны дать этому несчастному человеку шанс. Эгон выглядел скептически настроенным, а Полина, которая ловила каждое наше слово, начала поэтически рассказывать о своем последнем выступлении в роли мадам Баттерфляй в Брюсселе, где ее партнером был потрясающий молодой мексиканец Хорхе Альворадо, шести футов ростом, которому еще не было тридцати, и голос которого был такой же теплый, как неаполитанское солнце.

– Это все замечательно, cara, – сказал я. – Но это всего лишь наша первая репетиция.

– Еще одна точно такая же – и мы уходим, – ответила она.

– «Уходим» – то есть отменяете, отказываетесь от выступления? А как же ваши контракты?

– Мы не подписывались на самодеятельность. Я не собираюсь репетировать до полусмерти, чтобы подстроиться под какого-то продавца обуви.

– Вообще-то автомобилей. Он продает автомобили.

– Еще хуже. Он загрязняет таким образом воздух, – сказал Эгон. – Ему абсолютно не место в опере.

– Эгон, мы правда должны быть терпеливы.

– Warum?

– Во-первых, подписаны контракты. К тому же ближе к концу репетиции Ричард, кажется, действительно был лучше.

– Лучше не всегда значит хорошо, – ответила Полина.

– Если ты действительно так считаешь, то тебе нужно поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.

– Ach, этот идиот Дженингс, он ничего не понимает.

Эгон был прав. Роджера Дженингса взяли директором Оперы в Калгари из-за того, что тот помог местной компании, занимающейся хранением зерна, получить прибыль. Совет попечителей с их безграничной мудростью подумал, что Дженингс мог бы сделать то же самое и для Оперы. Вскоре они разуверились в этой идее и были вынуждены иметь дело с посредственным руководителем.

– Я боюсь поднимать этот вопрос с Дженингсом, – сказал Эгон. – Он найдет кого-нибудь еще хуже.

– Скорее всего, увы.

– Ну так и что нам делать? – спросила Полина.

– А если так: следующие несколько дней мы сфокусируемся на втором акте, для которого тенор не нужен, а я в это время интенсивно позанимаюсь с Ричардом? Кто знает – вдруг случится волшебство?

– Или нет, – сказала Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом повергала меня в ужас. Как вообще я собирался превратить неуклюжего мужчину средних лет в хоть какое-то подобие молодого любовника Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне во всем – не потому, что он был заносчив или несговорчив, а потому, что был совершенно неподготовлен. Кроме уроков пения и музыки, он не занимался ни актерским мастерством, ни сценическим движением. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, — сложная, тонкая дисциплина. Ее нельзя освоить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра – это по своей сути реагирование; то, что на самом деле должен делать актер – это раствориться в данной ситуации и естественно на нее отреагировать, но это было выше его сил. Он продолжал возвращаться к позированию и позерству. Я страстно желал – жаждал – момента правдоподобного, естественного поведения. Увы, напрасно, совершенно напрасно.

Но все же в мою пучину отчаяния проникло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям до тех пор, пока они не касались таких смутных вещей, как «правдоподобное, естественное поведение». Я научил его не направлять свой голос в кулисы и вставать под определенным углом так, что казалось, он одновременно обращается и к своему партнеру, и к зрителям. Он даже отказался от своих странных вспышек механистических движений.

Спустя три дня напряженной работы он уже не казался таким зеленым и нелепым. Но был ли он страстным молодым любовником? Был ли он настойчивым Пинкертоном? Ничего подобного.