Когда репетиция подошла, наконец, к своему мучительному финалу, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

— Наш тенор совершенно невыносим.

— Он просто неопытный. Ему не хватает практики. Я сам с ним позанимаюсь.

— Не поможет.

— Я довольно умелый наставник, знаешь ли. Думаю, мне удастся исправить его наиболее очевидные изъяны.

— Он же постоянно пропускает вступления, и чуткости ему не хватает. Как такое исправить?

— Мне казалось, Эгон, что это по твоей части.

— _Na ja_[1], но наш тенор напрочь обделен музыкальным талантом — он даже не в состоянии держать темп.

----сноска----
[1] Ну да (нем.).

Как и мой визави, но эту мысль я решил оставить при себе.

— Брось, мы только начали репетировать. Дай ему шанс — он научится.

— Не научится, будь у него хоть миллион лет, хоть целая вечность.

— _Lieber_[2] Эгон, где же твой врожденный оптимизм?

----сноска----
[2] Дорогой (нем.).

— Какой оптимизм? Я родом из Вены.

Хоть я и считал Эгона дирижером довольно посредственным, его своеобразное чувство юмора иногда меня веселило. Я повторил, что нам все же стоит дать бедняге возможность по-настоящему себя проявить. Эгон с виду был настроен скептически, а Полина, ловившая каждое наше слово, принялась живописать последнюю постановку «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, когда ее поставили в пару с обаятельным мексиканцем Хорхе Альворадо — ростом метр восемьдесят, возрастом моложе тридцати и звучавшим столь же тепло, как неаполитанское солнце.

— Это все прекрасно, _cara_[3], — сказал я, — но мы только начали репетировать.

----сноска----
[3] Милая (ит.).

— Если продолжим в том же духе, то мы — всё, — ответила она.

— В каком смысле всё? Откажетесь от ролей? Бросите постановку? А как же ваши контракты?

— Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Я не собираюсь убиваться на репетициях ради какого-то торговца ботинками.

— Вообще-то, машинами. Он продает машины.

— Еще хуже. Из-за него загрязняется атмосфера, — вставил Эгон. — Таких к опере и близко нельзя подпускать.

— Эгон, нам просто нужно набраться терпения.

— _Warum?_[4]

----сноска----
[4] Почему? (нем.).

— Например, потому что контракты уже подписаны. К тому же, под конец репетиции Ричард вроде бы зазвучал чуть лучше.

— Лучше не всегда значит хорошо, — бросила Полина.

— Если вы и в самом деле так думаете, прямо сейчас переговорите с начальством, пока еще не поздно найти замену.

— Тьфу, с этим идиотом Дженнингсом? Да от него же толку — ноль.

Эгон попал в точку. «Калгари Опера» наняла Роджера Дженнингса директором по той лишь причине, что ему удалось заработать прибыль для местного зернохранилища. Наверняка совет попечителей в своей бесконечной мудрости решил, что Роджер сумеет провернуть то же самое и для оперы. Вскоре, однако, иллюзия развеялась, и на ее месте оказался менеджер средней руки, от которого уже никуда не деться.

— Боюсь, если к делу привлечь Дженнингса, — добавил Эгон, — мы получим кого-то совершенно бездарного.

— Увы, такое вполне возможно.

— Так что же нам делать? — спросила Полина.

— Вот что я предлагаю. Следующие несколько дней сосредоточимся на втором акте, где нет тенора, а я в это время дам Ричарду несколько интенсивных уроков. Кто знает, быть может, случится чудо?

— Быть может, и не случится, — сказала Полина.

Перспектива заниматься с Ричардом один на один внушала мне ужас. Как, во имя всего святого, я должен был превратить увальня средних лет в хоть какое-то подобие молодого героя оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом этапе — не из высокомерия или упрямства, а потому, что не имел о предмете ни малейшего представления. Он не учился ни актерскому мастерству, ни сцендвижению — только пению и музыке. Но актерская игра, какой бы легкой ни казалась непосвященным, на самом деле весьма прихотливая дисциплина. За один вечер ей не научишься. Я пытался втолковать Ричарду, что главное в игре — реакция, что актеру просто нужно отдаться моменту и естественно на него реагировать, но без толку. Он всякий раз начинал позировать и рисоваться. Я жаждал — страстно! — хотя бы минуты естественной, убедительной игры. Тщетно, увы, тщетно.

И все же в пучине моего отчаяния мелькнуло несколько слабых лучиков света. Ричард довольно хорошо воспринял практические советы. Ему лучше давались четкие, простые инструкции, необремененные такими абстракциями, как «естественная, убедительная игра». Я отучил его петь в сторону. Теперь Ричард умел развернуться на сцене так, чтобы с виду обращаться к партнеру, но петь зрителям. Он даже бросил свою раздражающую манеру двигаться на сцене, как робот.

Спустя три дня напряженной работы Ричард вроде бы смотрелся чуть менее неотесанным и неумелым. Стал ли он похож на пылкого молодого любовника? Удалось ли ему правдоподобно изобразить Пинкертона? Куда там!