Итак, под конец репетиции Эгон отвёл меня в сторону:


- Совершенно безнадёжный тенор.
- Держится неумело. Ему явно недостаёт подготовки. Я позанимаюсь с ним индивидуально.
- Бесполезно.
- Знаешь, а ведь я не бездарен. Думаю, мне удастся немного сбавить его обороты.
- А все те вступления, которые он упускает? А изящность, которой у него просто нет? С этим-то ты как справишься?
- Мне казалось, это по твоей части, Эгон.
- Na ja*, но он настолько немузыкален, что даже не держит темп.


«Звучит так, словно ты это умеешь», подумал я, но решил промолчать.


- Да брось, это только первая репетиция. Нужно дать ему шанс, и он сможет лучше.
- Конечно, как только рак на горе свистнет.
- Куда девался весь твой оптимизм, дорогой мой Эгон?
- Оптимизма у меня и не было. Я из Вены родом, забыл?


Манера Эгона руководить труппой могла сколько угодно меня не устраивать, но я оценил его своеобразное чувство юмора. Я повторно высказал своё желание дать бедолаге возможность попробовать снова, но Эгон остался при своём скептическом мнении. В это самое время Полина, до сих пор впитывавшая весь наш диалог, ударилась в воспоминания о последней пьесе, «Баттерфляй» в Брюсселе, где на одной сцене с ней выступал великолепный мексиканец Хорхе Альворадо двадцати с лишним лет, под два метра ростом и с голосом мягким, словно само солнце Неаполя.


- Всё это, конечно, замечательно, дорогая, но это пока только первая наша репетиция, — сказал я.
- Что ж, ещё одна такая репетиция – и на этом всё, — ответила она.
- «На этом всё» означает, что ты отказываешься участвовать? А как же твои контракты?
- Мы не соглашались на этот вечер самодеятельности, а я не планирую уработаться до смерти на репетициях, пока на сцене забавляется этот продавец обуви.
- Машин. Он продаёт машины, вообще-то.
- Тем хуже. Он ещё и атмосферу загрязняет. Ему совершенно нечего делать в опере, — сказал Эгон.
- Эгон, немного терпения нам бы не помешало.
- Warum?**
- Прежде всего ради подписанных контрактов. К тому же, Ричард, кажется, действительно больше постарался под конец.
- Больше не значит лучше, — возразила Полина.
- Что ж, если вы действительно уверены, тогда нужно связаться с руководством, пока ещё есть время подыскать замену.
- Оох, — вздохнул Эгон, — этот Дженнингс – идиот: он ведь ничего в этом не смыслит.


И Эгон был прав. Роджер Дженнингс занял должность постановщика оперы Калгари после того, как помог зернохранилищу местной компании выручить денег. Разумеется, совет попечителей – несомненных экспертов – посчитал возможным повторение такого успеха, но уже для оперы, однако совсем скоро их иллюзии развеял ими же избранный никудышный управляющий.


- Не хотел бы я обсуждать это с Дженнингсом, — сказал Эгон. — Боюсь, он способен привести нам только кого похуже.
- А вот это, к сожалению, весьма вероятно.
- И как поступим? — спросила Полина.
- Следующие несколько дней усиленно поработаем над вторым актом, где тенор не задействован, а я за это время поднатаскаю Ричарда. Что думаете? Вдруг случится чудо, кто знает?
- Или не случится, — отрезала Полина.


Меня и самого ужасала перспектива индивидуальных занятий с Ричардом. Одному Богу известно, каким образом я намеревался из этого невзрачного мужчины средних лет сделать некто хоть сколько-нибудь похожего на юного любовника Пуччини?


Причиной тому, что Ричард ни в какую не поддавался моим стараниям, послужили не его чрезмерная самонадеянность или несговорчивость, а только полнейшее отсутствие какой-либо практики: в список полученных им навыков не входили уроки актёрского мастерства и сценического движения – в него, в общем-то, не входило ничего, кроме уроков вокала и музыки. А актёрское мастерство, как зачастую кажется пока ещё несведущим новичкам – дело простое и лёгкое, в действительности же сложная и вечно ускользающая наука: такую не освоить за ночь. Я пытался донести Ричарду, что актёрская игра — это способ естественного восприятия происходящего, а ему, как актёру, необходимо на время оставить свою собственную личность и просто реагировать на ситуацию. К сожалению, это и оказалось выше его сил: он то и дело возвращался к постановочному позированию. В его мучительных попытках я силился уловить хоть проблеск неподдельности – но всё, всё это было зря.


Но капля света проникла-таки во мрак, где угасала моя надежда: он весьма сносно следовал практическим советам. До тех пор, пока их формулировки не соприкасались с непостижимым «подавать себя натурально и правдоподобно». Иными словами, ровно до тех пор, пока эти советы оставались элементарными. Он перестал адресовать своё пение куда-то за кулисы и научился обращаться словно к партнёру по сцене, в то время как направляет всего себя к публике. Ему даже удалось избавиться от свойственных ему внезапных припадков, когда он проделывал эти заезженные механические действия.


Всего три дня упорного труда, и Ричард выглядел уже не таким растерянным в своей роли. Походил ли он на пылкого юного любовника? Убедительно ли изображал Пинкертона?
Ничего подобного.


*(нем.) разумеется
**(нем.) но почему?