«Оперная страна», Йен Страсфогель

Когда репетиция, наконец, подходила к завершению, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:

— Этот тенор просто невозможен.

— Он плохо владеет голосом, у него нет опыта. Я буду давать ему частные уроки.

— Это не поможет.

— Я неплохой учитель, если ты не знал. Думаю, мне удастся сгладить самые серьёзные его недостатки.

— А что ты будешь делать с тем, что он пропускает своё вступление, и ему не достаёт утончённости?

— Я думал, это по твоей части, Эгон.

— Na ja*, но этот мужчина настолько далёк от музыки, что даже не может держать темп.

---- Ну да (нем.) ----

Эгон тоже не мог, но я решил не говорить об этом.

— Брось, это только первая репетиция. Дай ему шанс, у него получится.

— Ни через миллион лет, ни через бесконечность.

— Lieber Egon, где же оптимизм, свойственный твоей нации?

---- Милый Эгон (нем.) ----

— У меня его нет. Я из Вены.

Мне, может быть, и не нравилось то, как неумело он дирижировал, но было по вкусу его чувство юмора. Я повторил, что мы должны дать бедняге настоящий шанс. Эгон был настроен скептически, и Полина, которая вслушивалась в каждое слово, ударилась в лирику и начала нахваливать последнее выступление с «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе и своего партнера Хорхе Альварадо — прекрасного молодого мексиканца чуть младше тридцати, который был почти два метра ростом и голос которого согревал так же, как неаполитанское солнце.

— Это все, конечно, хорошо, cara*. Но это всего лишь первая репетиция, — сказал я.

---- Дорогая (итал.) ----

— Если и следующая пройдет так, мы уходим, — ответила она.

— То есть, покидаете состав, позволите концерту отмениться? А как же ваши контракты?

— На вечер самодеятельности мы не подписывались. Не жди, что я буду из кожи вон лезть ради какого-то продавца обуви.

— Продавца автомобилей. Он продает автомобили.

— Это ещё хуже. Получается, он загрязняет атмосферу, — сказал Эгон. — Ему совсем не место в опере.

— Эгон, послушай, нужно проявить терпение.

— Warum?*

---- Почему? (нем.) ----

— Хотя бы потому, что у нас подписан контракт. К тому же, к концу репетиции у Ричарда, кажется, стало получаться чуть лучше.

— Лучше — не значит хорошо, — ответила Полина.

— Если вы правда так думаете, то поговорите с руководством, пока ещё есть время найти замену.

— Ach*, этот идиот Дженнингс, он ведь ничего не понимает.

---- Боже (нем.) ----

Эгон был прав. Роджер Дженнингс был назначен директором Оперы Калгари, потому что помог местной компании, торгующей зерном, получить прибыль. Совет попечителей, без сомнения, бесконечно мудрый в своих суждениях, решил, что опере он тоже поможет. Вскоре их иллюзии развеялись, но посредственный управляющий остался.

— Боюсь, если мы поговорим с Дженнингсом, его кандидатура будет ещё хуже, — продолжил Эгон.

— Увы, это вполне возможно.

— Что же нам делать? — спросила Полина.

— Как вам такой вариант? Следующие несколько дней мы сосредоточимся на Втором акте, где тенор не задействован, а я буду усиленно заниматься с Ричардом. Кто знает, может быть, случится чудо?

— А может и нет, — ответила Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом вселяла в меня ужас. Как я должен был превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в подобие юного любовника пьесы Пуччини?

Ричард противился мне на протяжении всех занятий, но не потому, что был высокомерным или несговорчивым, а потому, что у него не было совершенно никакого опыта. Раньше он брал только уроки вокала и музыки, но не знал ничего об актёрском мастерстве или поведении на сцене. И каким бы лёгким актёрское мастерство ни казалось непосвящённому, это сложное, тонкое искусство. Искусство, которым нельзя овладеть за ночь. Я пытался убедить Ричарда, что играть на сцене — значит, реагировать, что актёру достаточно раствориться в сюжете и существовать в нём, но для Ричарда это было непостижимо. Он всё низводил до неестественности и позирования. Я так хотел, неистово желал хотя бы на секунду увидеть в нем что-то правдоподобное, живое. Но, к сожалению, тщетно.

Сквозь пучину отчаяния, однако, пробивались и лучи света. Ричард хорошо усваивал практические советы. У него получалось следовать четким, простым указаниям, в которых не было абстрактных понятий вроде «правдоподобного и живого». Мне удалось научить его не петь себе под нос. Ричард стал наклоняться так, чтобы одновременно обращаться к партнёру и петь для зрителя. Движения, как у робота, которые всегда были внезапными и приводили в замешательство, он тоже оставил.

Спустя три дня усердной работы Ричард уже не казался таким несуразным и неопытным. Напоминал ли он при этом пылкого молодого любовника? Был ли его Пинкертон убедительным? Едва ли.