Ян Страсфогель
Путешествие в Страну Оперы
После того, как репетиция наконец-то подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону:
― Этот тенор совсем никуда не годится.
― У Ричарда нет опыта. Он не в форме. Я проведу с ним несколько дополнительных уроков.
― Не поможет.
― Ты знаешь, что я довольно искусен в этих вопросах. Постараюсь добиться, чтобы проблем с ним было поменьше.
― А что ты скажешь насчет того, что он пропускает тот момент, когда должен начать петь, и неуклюжие движения? Что тут прикажешь делать?
― Всегда думал, что это по твоей части, Эгон.
― Ну да, однако этот парень настолько немузыкален, что даже не попадает в ритм.
Про самого Эгона можно сказать то же самое, но я решил промолчать об этом.
― Тише, тише. Закончилась только первая репетиция. Дай парню шанс, его лучшее выступление еще впереди.
― Такого выступления никогда и не будет – ни через тысячу лет, ни в другой жизни.
― Lieber Egon, ― воскликнул я, – где же ваш природный оптимизм?
― Никогда и не было. я же венецианец, – усмехнулся он.


Мне могло и не нравится то, как нелепо Эгон дирижирует оркестром, но всегда привлекало его тонкое чувство юмора.


Я продолжил настаивать на том, что мы обязаны дать бедняге еще один шанс. Эгон смотрел на меня скептически, а Полина, слышавшая весь наш разговор, принялась со сладостным наслаждением вспоминать свое последнее выступление в роли мадам Баттерфляй в Брюсселе, где ее партнером был обворожительный мексиканец Хорхе Альворадо ― мужчина под два метра ростом, которому нет еще и тридцати, с голосом мягким, как неаполитанское солнце.
― Все это просто прелестно и замечательно, дорогая, – ответил я. – Но сегодня всего лишь первая репетиция.
― Еще один подобный прогон, и мы не будем участвовать в постановке, ― парировала певица.
― Вот так прямо и уйдете, отменив выступление? А прописано ли это в контракте?
― Мы не подписывались на ночь любви. Не думаю, что захочу репетировать до смерти только для того, чтобы потешить какого-то продавца обуви.
― Вернее, машин. Он продает машины, ― уточнил я.
― Это даже хуже, ― нахмурился Эгон. ― Ведь тем самым он загрязняет воздух. Ему совершенно не место в оперном театре.
― Эгон. Нам действительно нужно проявить терпение, ― настаивал я.
― Почему же?
―Во-первых, мы подписали контракт на выступление. Да и к тому же в конце репетиции Ричард, кажется и вправду выступал немного лучше.
― Лучше не всегда значит хорошо, ― отрезала Полина.
― Если ты и вправду так считаешь, то стоит поговорить с менеджером, пока еще можно найти замену.
― А, поговорить с этим идиотом Дженнингсом, который ничего не понимает в музыке, ― отмахнулся Эгон.


Он был по-своему прав. Роджер Дженнингс был назначен на пост директора Калгари Опера после того, как помог сделать прибыльным местное зернохранилище. В совете учредителей, чьи глубины мудрости неисповедимы, без сомнения, полагали, что он может провернуть что-то подобное и с оперным театром. Но скоро у них открылись глаза, и они поняли, что с этим средней руки менеджером попали впросак.
― Боюсь, так мы только порвем с Дженнингсом, ― добавил Эгон. ― Он найдет на наше место еще кого похуже.
― Увы, это очень даже вероятно.
― И что же нам делать? – воскликнула Полина.
― А как вам такая идея? Следующие несколько дней мы посвятим второму действию, где присутствие тенора не обязательно. А за это время я дам Ричарду несколько уроков. Кто знает? Вдруг произойдет чудо.
― Или не произойдет, ― подытожила Полина.

Перспектива провести несколько занятий с Ричардом вселяла в меня настоящий ужас. Какого черта именно я должен превращать этого средних лет недотепу хотя бы в какое-то подобие молодого любовника из оперы Пуччини?


Ричард создавал мне трудности на каждом шагу, но не потому что был высокомерен или обладал сварливым характером, а потому, что не имел ни малейшей подготовки. Прежде он брал уроки только музыки и вокала и не занимался ни актерским мастерством, ни пластикой. А актерское мастерство, каким бы легким оно не казалось обычному зрителю, это сложный набор навыков, которые без должной тренировки быстро теряются. Им нельзя овладеть за одну ночь. Я пытался объяснить Ричарду, что в основе актерского мастерства лежит реакция человека на ситуацию, и все, что требуется от актера ― раствориться в предложенной обстановке, однако для моего собеседника это было за гранью понимания. Он снова и снова переводил разговор на то, какую позу надо принять и куда надо встать. Я страстно желал и тешил себя надеждой и страстно желал, чтобы наступил один прекрасный момент, когда поведение певца будет естественным, вызывающим доверие. Напрасно, увы, совсем напрасно.

Постепенно мою тьму уныния прорезали слабые лучи света. Ричард хорошо усваивал практические советы. Он мог четко выполнять простые инструкции, где отсутствовали формулировки вроде «естественное, вызывающее доверие поведение». Мне удалось отучить его петь стоя лицом к кулисам. Он научился вставать таким образом, что создавалось впечатление, будто он обращается к партнеру, однако, смотрел при этом на зрителя. Даже смог избавиться от странных вспышек роботоподобных движений.

По прошествии трех дней упорного труда Ричард казался чуть менее похож на дилетанта и человека с улицы. Напоминал ли он пылкого молодого любовника? Убедителен ли в образе Пинкертона? Отнюдь нет.