Ян Страсфогель «Операленд»

Когда, наконец, со скрипом репетиция закончилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал:
– Этот тенор просто сущий кошмар!
– Он неопытный. Необученный. Дам ему пару уроков.
– Это не поможет.
– Знаешь, я не самый плохой учитель. Думаю, у меня выйдет сгладить его самые заметные перегибы.
– Включая пропуск вступлений и неровное исполнение? Как ты это исправишь?
– Думал, с этим ты поможешь.
– Na ja, но наш парень настолько немузыкальный, что даже не держит темп. – как, собственно, и Эгон, но об этом я, конечно же, промолчал.
– Да брось, это только первая репетиция. Дай ему шанс. Он станет лучше.
– Горбатого одна могила исправит!
– Lieber Эгон, где же твой природный оптимизм?
– Его нет. Я же из Вены. – мне не очень нравилась его неуклюжая манера дирижировать, а вот замысловатое чувство юмора было по душе. Я повторил, что нам следует дать бедному парню полноценный шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, которая ловила каждое наше слово, завела лиричное отступление про свою прошлую партию Мадам Баттерфляй в Брюсселе, где ее партнером был великолепный молодой мексиканец Джордж Альворадо, ростом за 180, и возрастом до тридцати, с голосом теплым словно неаполитанское солнце.
– Это все, конечно, замечательно, cara, – прервал я.– Но ведь это только наша первая репетиция.
– Еще одна такая же, и мы уходим, – заявила она.
– Уходим, в смысле, ты все расторгнешь и уйдешь из шоу? А как же контракты?
– Мы не подписывались на кружок самодеятельности. Даже не надейтесь, что я буду репетировать до изнеможения, чтобы ублажить какого-то торгоша обувью.
– Вообще-то машинами. Он продает машины.
– Еще хуже. Он в своем роде загрязняет атмосферу, – возразил Эгон. – Ему однозначно не место в опере.
– Эгон, нам правда важно проявить терпение.
– Warum?
– Как минимум, вы подписали контракты. Кроме того, очевидно, что к концу репетиции у Ричарда будет получаться немного лучше.
– «Лучше» не означает «хорошо», – возразила Полина.
– Если вы и правда так считаете, то будет лучше обсудить это с руководством сейчас, пока еще можно найти замену.
– Ach, этот идиот Дженингс абсолютно ничего не смыслит, – в этом Эгон был прав. Дженнингса приняли директором Оперы Калгари, потому что он помог местной компании по хранению зерна выйти в прибыль. Попечительский совет, полагаясь на одну только непостижимую мудрость, конечно же, посчитал, что Дженнингс может так же послужить театру. Вскоре их иллюзии развеялись, и они были вынуждены мириться с весьма посредственным руководителем.
– Боюсь поднимать этот вопрос с Дженнингсом, – сказал Эгон. – Он найдет нам еще кого похуже.
– Вполне реальная перспектива, увы…
– Что же нам делать? – спросила Полина.
– Давайте попробуем вот что. Следующие два дня сделаем упор на второй акт, где тенор не нужен, в то время как я буду интенсивно заниматься с Ричардом. Кто знает? Может до нас снизойдет чудо?
– Или нет.
Одна только мысль о личных занятиях с Ричардом вселяла в меня ужас. Как, черт возьми, мне удастся превратить недотепу зрелых лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника оперы Пуччини?
Ричард с сопротивлением воспринимал любую мою критику, не из-за высокомерия или вредности, а просто потому, что был совершенно не подготовлен. Он не обучался актерскому мастерству и сценическому движению, лишь пению и музыке. Актерское мастерство, кажущееся таким легким для человека непосвященного, на самом деле искусство очень сложное и тонкое. Ему не обучишься за один день. Я пытался донести до Ричарда, что актерская игра на самом деле не подразумевает игру, что главная задача актера – полностью погрузиться в заданную ситуацию и вести себя максимально в ней естественно, но это было выше его сил. Он продолжал использовать наигранные позы, жесты и мимику. Я страстно хотел – всем сердцем – уловить хоть краткий момент естественного, «живого» поведения. Но все напрасно…увы и ах!
И тут в мою трясину отчаяния проникли тоненькие лучики света. Ричард довольно хорошо схватывал практические советы. Он мог следовать простым четким наставлениям при условии, что они не касались таких нематериальных понятий, как «правдоподобное, естественное поведение». Я отучил его петь в сторону кулис. Он начал вставать под таким ракурсом, чтобы обращаться к партнеру, но при этом отыгрывать на публику. Кроме того, исчезла его сбивающая с толку манера неестественно двигаться, словно робот.
Спустя три дня усердной работы он уже не казался таким уж «зеленым» и не к месту. Но вот походил ли он на пылкого молодого влюбленного? Был ли он воплощением Пинкертона? До этого было еще далеко.