Иан Страсфогель «Опералэнд»

Когда они наконец отмучились с репетицией, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

— Этот тенор… Нет, это невозможно.

— Он неопытен. И не натренирован. Я могу немного его подтянуть.

— Ему это не поможет.

— Я довольно талантлив, ты же знаешь. Думаю, у меня получится сгладить самые явные шероховатости, чтобы они не так бросались в глаза.

— А пропущенные вступления? Полное отсутствие утонченности? С этим ты что сделаешь?

— Мне казалось, это уже твоя вотчина, Эгон.

— Na ja, но он ему совершенно не хватает музыкальности – он даже ритм не держит.

Как и сам Эгон, но я решил об этом не упоминать.

— Да ладно тебе, это только первая репетиция. Дай ему шанс. Он исправится.

— Ни за что. Нет. У него никогда этого не получится.

— Lieber Эгон, где же твой оптимизм?

— У меня его никогда и не было. Я ве́нец.

Возможно, мне и не особо нравилось его неуклюжее искусство дирижера, но я определенно любил это кислое чувство юмора. Я снова повторил, что мы просто обязаны дать бедолаге шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, которая все это время прислушивалась к каждому нашему слову, ударилась в лирику и стала рассказывать про последнюю постановку «Баттерфляй» с ее участием, в Брюсселе, где ее партнером был роскошный юный мексиканец, Хорхе Альворадо – под два метра ростом, с голосом густым и теплым, как солнце Неаполя.

— Это все, конечно, замечательно, cara – сказал я. – Но это только наша первая репетиция.

— Еще одна репетиция в том же духе – и мы уходим, – ответила она.

— Уходим? В смысле, отменяем все и выходим из постановки? А как же твои контракты?

— Мы не подписывались на постановку с любителем. Я не стану загонять себя до смерти на репетициях, чтобы ублажить какого-то продавца обуви.

— Автомобилей. Он продает автомобили.

— Еще хуже. Способствует загрязнению атмосферы, – сказал Эгон. – Он не создан для оперы.

— Эгон, мы должны проявить терпение.

— Warum?

— Мы на это подписались, буквально. Кроме того, мне кажется, что под конец репетиции Ричард был уже не настолько плох.

— Но и не настолько хорош, – ответила Полина.

— Если ты действительно так считаешь, то советую тебе поговорить с управляющим сейчас, пока еще есть время на поиск замены.

— Ach, Дженнингс, этот идиот, он ничего не понимает.

В этом Эгон был прав. Роджер Дженнингс получил место директора оперного театра Калгари, потому что он помог местной компании, занимающейся хранением зерна, начать приносить прибыль. И совет попечителей, в их безграничной мудрости, очевидно, решил, что у него получится провернуть тот же фокус и с оперой. Эта идея так и не оправдала их надежд, оставив им весьма посредственного управляющего.

— Боюсь, если мы обратимся с этим к Дженнингсу, – сказал Эгон. – Он приведет нам кого похуже.

— К сожалению, это вполне возможно.

— И что нам делать? – спросила Полина.

— Как насчет того, чтобы в ближайшие пару дней сфокусироваться на втором акте, для которого тенор не нужен, а я пока хорошенько потренируюсь с Ричардом. Кто знает, вдруг случится чудо?

— Или нет, – сказала Полина.

Одна только перспектива частных уроков с Ричардом вызывала у меня ужас. Каким образом я должен превратить мужчину среднего возраста с его скованными движениями в хотя бы слабое подобие молодого возлюбленного, каким его задумал Пуччини?

От Ричарда в этом было никакой помощи. Вовсе не потому, что он вел себя заносчиво или был против самой идеи – просто он оказался совершенно неподготовленным. Его учили только пению и музыке, он ничего не знал ни об актерском мастерстве, ни о сценическом движении. А актерское мастерство, каким бы простым оно ни казалось для непосвященных, было сложной дисциплиной, живущей в моменте. Ему нельзя было научиться сходу. Я пытался объяснить Ричарду, что актерство, по своей сути, было лишь мастерством отклика – все, что актеру нужно было сделать, так это вжиться в происходящее и дать волю естественным реакциям. Но это было выше его сил. Он продолжал опускаться до обычного позерства и позирования. Я все ждал – цеплялся из последнего – хотя бы проблеска убедительной, реалистичной попытки. Увы, тщетно. Все было напрасно.

И все же в этом омуте, куда меня затягивало мое уныние, промелькнул слабый лучик надежды. Ричард неплохо реагировал на более практичные подсказки. Он мог следовать конкретным и четким инструкциям – пока они не касались таких нематериальных и эфемерных вещей, как «убедительность» и «реалистичность». У меня получилось заставить его перестать петь кулисам. Он научился ракурсу, при котором он как бы обращался к своему партнеру, выступая при этом для публики. Он даже избавился от своих нелепых порывов с деревянными движениями.

Спустя три дня тяжелой работы он казался уже не таким неопытным и неловким, как раньше. Походил ли он на пылкого юного любовника? Получился ли из него убедительный Пинкертон? Нет, до него ему было еще далеко.