Ian Strasfogel ‘Operaland’

Как только репетиция закончилась, Эгон отвел меня в сторону и произнес:
– Тенор никуда не годится.
– Сырой. Необученный. Я позанимаюсь с ним в частном порядке.
– Не поможет.
– Знаешь, я ведь весьма неплох в этом. И думаю, можно будет исправить пару самых больших огрехов.
– А пропущенные вступления, отсутствие техники? Что с этим?
– Я полагал, это по твоей части, Эгон.
– Na ja*, этот человек настолько немузыкален, что даже не держит темп.
Как и Эгон, но я предпочел умолчать об этом.
– Ну давай же, это лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он станет лучше.
– Понадобятся миллионы лет. Хотя нет – целая вечность.
– Lieber** Эгон, куда делся твой врожденный оптимизм?
– Никогда не имел. Я же из Вены.
Возможно, я не приходил в восторг от его неуклюжего дирижирования, но своеобразное чувство юмора мне скорее импонировало. Я повторил, что бедняге стоит дать шанс. Эгон посмотрел с недоверием, а Полина, ловившая всё это время каждое наше слово, начала возносить до небес свою последнюю Баттерфляй в Брюсселе, где ее партнером был Хорхе Альворадо – великолепный молодой мексиканец, шести футов ростом, младше тридцати, с голосом теплым, как неаполитанское солнце.

– Все это прекрасно, cara***, – сказал я. – Но это же только наша первая репетиция.
– Если ничего не изменится, мы уйдем, – ответила она.
– Уйдем? В смысле ты хочешь отменить, покинуть шоу? А что насчет контрактов?
– Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Неужели кто-то считает, я буду убиваться на репетициях, чтобы порадовать какого-то продавца обуви.
– Вообще-то, машин. Он продает машины.
– Еще хуже. Он загрязняет атмосферу, – сказал Эгон. – Ему вообще не место в опере.
– Эгон, нам правда нужно потерпеть.
– Warum****?
– Подписаны контракты, во-первых. Кроме того, кажется, Ричард на самом деле к концу репетиции стал чуть лучше.
– Лучше не всегда означает хорошо, – возразила Полина.
– Если ты и правда такого мнения, тебе следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.
– Ach*****, болван Дженнингс вообще в этом не разбирается.
Эгон был прав. Роджера Дженнингса сделали директором Calgary Opera , потому что тот помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Совет попечителей, несомненно от большого ума, решили, что он мог бы провернуть подобное здесь. Вскоре у них открылись глаза, но они так и остались с бездарным менеджером.

– Боюсь, если мы затронем этот вопрос, – сказал Эгон. – Дженнингс найдет нам кого похуже.
– Увы, есть большая вероятность.
– Итак, что делать? – спросила Полина.
– Как насчет того, чтобы ближайшие дни сосредоточиться на втором акте, для которого не требуется тенор? А я в это время проведу с Ричардом пару интенсивных занятий. Кто знает, может быть, случится чудо.
– А может, и нет, – сказала Полина.
Мысль об уроках с Ричардом ужасала меня. Как, черт возьми, превратить несуразного мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника, задуманного Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому, что он был высокомерен или упрям, а потому что не имел должной подготовки. Он брал уроки пения и музыки, но не актерского мастерства, не сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, – сложная, эфемерная дисциплина. Им не овладеть в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра, по сути, просто реакция, и всё, что нужно делать актеру, полностью погрузиться в предложенные обстоятельства и естественно реагировать на них, но это было за гранью его понимания. Он все время возвращался к позерству и позированию. Я жаждал – мучительно – хоть на мгновение достоверного, реалистичного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.

В моей пучине отчаяния забрезжил слабый свет. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям до тех пор, пока они не имели ничего общего с непостижимым «достоверным, реалистичным поведением». Я уговорил его перестать петь в кулисы. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к партнеру по сцене и одновременно к зрителям. Он даже отказался от приводящих в замешательство роботоподобных движений.

После трех дней напряженной работы он, казалось, стал чуть менее сырым и перестал выбиваться из общей картины. Стал ли он пылким молодым любовником? Стал ли он правдоподобным Пинкертоном? Ничуть.

* М-да (нем.)
** Дорогой (нем.)
*** Милая (ит.)
**** Зачем (нем.)
***** Ах (нем.)