Ян Штрасфогель «Мир оперы»
Когда мучительная репетиция наконец закончилась, Эгон отвел меня в сторонку и сказал:
– Этот тенор абсолютно невыносим!
– У него нет опыта. Он не репетировал. Я позанимаюсь с ним отдельно.
– Это не спасет.
– Знаешь, я довольно ловок. Думаю, у меня получится поправить самые вопиющие его ошибки.
– А вступления с запозданием, а отсутствие утонченности? Что ты с этим можешь поделать?
– Мне казалось, что это по твоей части, Эгон.
– Да, но этот человек настолько немузыкален, что даже не может просто петь в одном темпе.
Эгон тоже на это неспособен, но я предпочел не напоминать.
– Да ладно тебе, это только первая репетиция. Дай ему шанс, он станет лучше.
– Не станет – ни за сто лет, ни за тысячу.
– Любезный Эгон, где твой врожденный оптимизм?
– У меня его нет, я – уроженец Вены.
Мне могла не нравится его неуклюжая манера дирижирования, но я ценил его своеобразное чувство юмора. Я повторил, что мы действительно должны дать бедняге шанс. Эгон выглядел скептически настроенным, а Полина, ловившая каждое наше слово, с упоением начала рассказывать о своей последней роли в «Мадам Баттерфляй» в Брюссельской опере, где ее партнером оказался сногсшибательный Хорхе Альворадо, высокий мексиканец, которому не исполнилось еще и тридцати лет, с голосом ласкающим, как неаполитанское солнце.

– Это все хорошо и прекрасно, дорогая, – сказал я, - но это только первая наша репетиция.
– Еще одна такая, и мы уезжаем, – ответила она.
– Уезжаете, отменяя все, покидая постановку? А как же ваши контракты?
– Мы не подписывались участвовать в любительском спектакле. Я не собираюсь репетировать до упаду, лишь бы угодить какому-то продавцу обуви.
– На самом деле, машин. Он продает машины.
– Это еще хуже. Он загрязняет этим атмосферу, – сказал Эгон. – Ему совершенно не место в опере.
– Эгон, нам придется проявить терпение.
– Почему?
–Контракты подписаны, начнем с этого. А кроме того, Ричард к концу репетиции, кажется, стал немного лучше.
– Лучше – не всегда значит хорошо, – ответила Полина.
– Если вы действительно так считаете, вам следует поговорить с руководством прямо сейчас, пока еще есть время найти замену.
– Увы, этот идиот Дженнингс, он ни в чем не разбирается.
Эгон был прав. Роджер Дженнингс был принят на должность директора оперного театра Калгари, потому что помог одной местной компании по хранению зерна получить прибыль. Попечительский совет в своей бесконечной мудрости, несомненно, полагал, что этот же трюк он сможет проделать и с оперой. Вскоре они осознали свое заблуждение и оказались вынуждены иметь дело с весьма посредственным управленцем.
– Я волнуюсь о том, что Дженнингс, если мы поднимем этот вопрос, найдет нам кого-то еще хуже, – сказал Эгон.
– Увы, это вполне возможно.
– Так что нам делать? – спросила Полина.
– А что, если так? Несколько следующих дней мы сосредоточимся на втором акте, где тенор не требуется, а я в это время усиленно позанимаюсь с Ричардом один на один. Как знать? Может быть, случится чудо.
– Или не случится, – сказала Полина.

Перспектива заниматься с Ричардом индивидуально наполнила меня ужасом. Каким образом я мог превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие юного влюбленного, как у Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу не потому, что он был высокомерным или упрямым, а потому, что был совершенно необучен. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерского мастерства и не сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященным, на самом деле – запутанная и труднопостижимая дисциплина. Ее нельзя освоить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда в том, что актерская игра – это, по сути, реакция, в том, что все, что должен делать актер – это раствориться в ситуации и естественно реагировать на нее, но это было выше его сил. Он все время возвращался к позерству и позированию. Я ждал – жаждал – хотя бы на миг убедительного правдоподобного поведения. Напрасно, увы, совершено напрасно.

Все же несколько лучиков надежды промелькнули над болотом моего уныния. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать ясным простым инструкциям до тех пор, пока они были далеки от таких неосязаемых вещей, как «убедительное правдоподобное поведение». Я сделал так, что он прекратил свое пение за кулисами. Он научился разворачиваться так, чтобы казалось, будто он обращается к своему партнеру, будучи в то же самое время обращенным к публике. Он даже оставил эти обескураживающие всплески роботоподобной активности.

После трех дней упорного труда он казался немного более тренированным и уже не таким неуместным. Был ли он при этом юным пылким влюбленным? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.