Иан Страсфогель
Опера и ничего больше
С последним затихшим звуком репетиции Эгон отвёл меня в сторону и сказал:
– Эго тенор невозможно слушать.
– Ты прав, звучит «сыро» и неотточено. Я подумываю дать ему несколько частных уроков.
– Бесполезно.
– Ты меня недооцениваешь. Я смогу сгладить эти «шероховатости.»
– А также сможешь научить вовремя вступать со своей партией и добавишь больше утонченности звучанию? Ты уверен, что знаешь, как это сделать?
– Эгон, я думал, что это твой профиль.
– Na ja , но он настолько не предрасположен к музыке, что даже не может держать ритм.
«В чужом глазу соринку ты видишь, Эгон, а в своём и бревна не замечаешь», – подумал я про себя.
– Возьми себя в руки, это всего лишь первая репетиция. Дай ему раскрыться, и он покажет всё, что может.
– Не в этой жизни.
– Lieber Egon , где твой врожденный позитив?

– У уроженцев Вены его нет.
Может быть дирижировал он и посредственно, но его извращённое чувство юмора забавляло меня. Я пытался его уговорить дать этому несчастному шанс раскрыться, но Эгон был настроен скептически. Полина, до этого ловившая каждое наше слово, вдруг начала петь дифирамбы своему очередному мимолётному роману в Брюсселе, где её любовником стал молодой высокий и горячий мексиканец Хорхе Альварадо, с голосом сладким, как шоколад. – Это все, конечно, замечательно, cara .
– Но это всего лишь первая репетиция. – Я продолжал наступать.
– Затем ещё одна и ещё одна и можно заканчивать. - Не отступал он.
– Что значит заканчивать? Вы имеете ввиду отменить шоу? А что на счет контрактов?
– У нас не отчетный концерт народной самодеятельности. Я не собираюсь репетировать до крови и пота, только для того чтобы какой-то продавец обуви хлопал нам из зала.
– Автомобилей, если быть точнее. Он продает не ботинки, а машины.
– Ещё хуже. Он причастен к загрязнению атмосферы, – возмутился Эгон, – ему совершенно нечего делать в опере.
– Эгон, потерпи.
– Warum ?
– Во-первых, заключенные договора. И кроме того, к концу репетиции Ричард был уже не так плох.
– Не так плох не означает хорош - встряла Полина
– Если вы действительно так считаете, вам следует поговорить с руководством сейчас, пока еще можно найти замену.
– Ах, ну что за идиот этот Дженнингс, он не способен понять даже самых простых вещей. - В этом Эгон был прав.

Роджер Дженнингс был нанят на пост директора оперы «Калгари», после того как помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Совет попечителей, основываясь на своей вселенской мудрости решил, что он сможет провернуть это дело не только с зерном, но и с музыкой. Вскоре они осознали, что вселенский разум их подвел и у них появился посредственный управленец.
– Не осмелюсь обсуждать это с Дженнингсом, – с беспокойством произнес Эгон, – он способен найти еще более бесталанную кандидатуру.
– Увы, это вполне возможно.
– Ну, так что же будем делать? - спросила Полина
– Как на счет такого плана: следующие несколько дней мы полностью сфокусируемся на втором акте, где нет тенора, в то время как я буду лично заниматься с Ричардом. Фортуна будет благосклонна!
– Или нет… - пробормотала Полина.
Одна мысль о частных занятиях с Ричардом заставляла мою спину покрываться холодной испариной. Каким образом я собирался превратить неуклюжего мужичонку средних лет хотя бы в некое подобие юного возлюбленного Пуччини?


Ричард застревал на каждом этапе обучения, но это происходи не от того, что он намеренно «вставлял нам палки в колёса», а всего лишь потому, что он был совершенно невежественен. Мы занимались с ним только вокалом и сольфеджио, о актерском мастерстве и сценическом движении не могло быть и речи. Актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, - это сложная, эфемерная наука. Ею нельзя овладеть за один вечер. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра - это, по сути, рефлексия, и всё, что актеру действительно нужно сделать, это раствориться в обстановке и естественно реагировать на нее, но это было выше его сил. Он всё чаще выдавал нелепые гримасы и смехотворные позы. А я всё ждал хоть небольшой искры актерского таланта, хотя бы одной «живой» позы, но, увы, ожидания мои разбились вдребезги.


Сквозь пучину моего уныния всё же проникло пару лучиков света. Ричард стал воспринимать дельные советы. Он мог следовать указаниям и выполнять их, если они были далеки от актерской игры. Я уговорил его перестать петь за кулисами. Он научился становиться на сцене так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнеру, но в тоже время был направлен на публику. Он даже перестал двигаться как деревянная кукла, которую дергают за веревочки.

После трех дней напряженной работы он казался более уточненным и менее неуместным. Стал ли он похож на молодого пылкого любовника? А на убедительного Пинкертона? Отнюдь нет.