Когда репетиция наконец закончилась, Эгон отвёл меня в сторону и сказал: «Этот тенор просто невыносим».

— Он ещё зелёный. Не обученный. Я позанимаюсь с ним отдельно.

— Это не поможет.

— Знаешь, я довольно хорош. Думаю, что смогу сгладить некоторые из его самых ужасных шероховатостей.

— А пропуски вступлений, отсутствие утончённости? Что ты сделаешь с этим?

— Я думал, что это скорее твоя сфера. Эгон.

— Да ладно, этот человек настолько немузыкален, он даже не держит ритм. — Ровно как и Эгон, но я решил об этом умолчать.

— Ничего, это только первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

— Никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах.

— Lieber Egon*, где же положенный тебе оптимизм?

---- сноска ----
* Дорогой Эгон
------------

— У меня его нет, я из Вены. — Возможно мне и не понравилось его странное поведение, но меня порадовало его чувство юмора. Я повторял, что мы действительно должны дать страдальцу шанс. Эгон был настроен скептично, а Полина хваталась за каждое наше слово, чтобы поведать красочную историю её мимолётного увлечения в Брюсселе, где её партнёром был красивый молодой мексиканец, Джордж Альворадо, шесть футов ростом, ему не было ещё и тридцати, с тёплым голосом словно неаполитанское солнце.

— Всё это чудесно, cara*. — Сказал я. — Но это только первая репетиция.

---- сноска ----
* дорогая
------------

— Ещё одна такая репетиция и мы уходим. — ответила она.

— Уходите совсем, покидаете спектакль? А что насчёт контрактов?

— Мы не подписывались на любительский вечер. Я не могу репетировать до смерти только чтобы повеселить какого-то продавца обуви.

— Машин вообще-то. Он продавец машин.

— Это даже хуже. Он загрязняет атмосферу. — сказал Эгон. — Ему совсем не место в опере.

— Эгон, мы должны запастись терпением.

— Warum*?

---- сноска ----
* Почему?
------------

— Во первых мы подписали контракты. К тому же у Ричарда стало лучше получаться к концу репетиции.

— Лучше не значит хорошо. — ответила Полина.

— Если ты правда так думаешь, то поговори с руководством сейчас, ещё можно найти замену.

— Ach, этот глупец Дженнингс, он ничего не понимает. — Эгон прав. Роджер Дженнингс был нанят режиссёром в оперу Калгари, потому что он помог получить прибыль местной компании, занимающейся хранением зерна. Совет попечителей с присущей им мудростью решил, что он сможет сделать то же самое с оперой. Они вскоре разуверились в этом и в итоге застряли с посредственным руководителем.

— Увы, это правда.

— Так что же нам делать? — спросила Полина.

— Как на счёт того, чтобы ближайшие два дня сосредоточиться на втором акте, для которого не нужен тенор, а пока я позанимаюсь с Ричардом отдельно. Кто знает? Вдруг случится чудо.

— Или нет, — сказала Полина.

Перспектива занятий с Ричардом внушала мне ужас. Каким образом я должен был превратить неповоротливого мужчину средних лет в хотя бы отдалённое напоминание влюблённого юноши Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому что он был заносчив или враждебно настроен, а потому что был совершенно не обучен. Он брал лишь уроки музыки и вокала, но не актёрского искусства или движения на сцене. И игра, которая могла показаться чем-то простым для неосведомлённого человека, на самом деле сложное едва уловимое мастерство. Им нельзя овладеть за ночь. Я пытался убедить Ричарда, что играть — это в сущности реагировать, что актёру нужно отпустить себя и действовать естественно в конкретной ситуации, но это было выше его сил. Он продолжал позировать. Я жаждал, алкал, хоть тусклого момента, в котором его игре можно было бы поверить. Но, увы, напрасно.

В моём болоте уныния всё же сверкнуло несколько слабых лучей надежды. Ричард хорошо принял практические советы. Он следовал простым и чётким инструкциям, пока они не походили на нечто неосязаемое как игра, которой можно было бы поверить. Я уговорил его перестать петь кулисам. Он научился правильно вставать, чтобы он мог обращаться к партнёру, взаимодействуя с публикой. Он даже отбросил эти ставящие в тупик вспышки неестественного поведения.

После трёх дней тяжёлой работы он казался чуть менее сырым и не в своей тарелке. Был ли он пылким влюблённым юношей и убедительным Пинкером? До этого ещё далеко.