После репетиции Эгон отвёл меня в сторону и сказал:

¬¬¬— Тенор просто ужасен.

— Он же новичок. Да ещё самоучка. Я дам ему несколько частных уроков.

— Это не поможет.

— А ты меня недооцениваешь. Думаю, благодаря мне он сумеет исправить некоторые досадные оплошности.

— Он не вступает, когда положено, никакой утончённости. И что ты сможешь сделать?

— Вообще-то я думал, что это по твоей части.

— На джа, видишь ли, он настолько бездарен, что даже не соблюдает темп.

То же самое касалось и Эгона, но я не решился сказать об этом.

— Постой, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он научится.

— Никогда в жизни! Не представляю себе такого!

— Либер Эгон, ты же всегда был оптимистом.

— Наоборот. Я пессимист, как и все австрийцы.

Возможно, я был недоволен неуклюжим поведением Ричарда, но мне нравилось его сдержанное чувство юмора. Я повторил, что мы всё-таки должны дать бедняге шанс. Эгон посмотрел на меня с недоверием, а Полина, ловившая каждое наше слово, начала восторженно рассказывать о своём последнем спектакле в Брюсселе и великолепном партнёре, мексиканце Хорхе Альворадо, шести футов ростом, моложе тридцати, с голосом, тёплым, как итальянское солнце.

— Замечательно, кара, — сказал я. — Но заметь, это только первая репетиция.

— Ещё одна такая же — и мы уйдём, — отрезала Полина.

— Уйдёте… Ты имеешь в виду, из спектакля? А ваши контракты?

— Наши контракты не имеют отношения к любительским концертам. Я не хочу угробить себя на этих репетициях ради какого-то торговца башмаками.

— Автомобилями. Он торгует автомобилями.

— Тем хуже. Значит, загрязняет атмосферу, — вставил Эгон. — Ему точно не место в опере.

— И всё-таки, Эгон, придётся потерпеть.

— Варум?

— Хотя бы потому, что подписаны контракты. Кроме того, к концу репетиции у Ричарда стало получаться немного лучше.

— Лучше — не значит хорошо, — возразила Полина.

— Ну что ж, раз так, нужно поговорить с руководством сейчас, пока ещё есть время найти замену.

— Ах, если бы он хоть что-то понимал, этот кретин Дженнингс!

Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором оперы, поскольку благодаря ему разбогатело местное зернохранилище. Попечители, по своей бесконечной мудрости, были уверены, что Дженнингс сможет сделать то же самое для оперы. Вскоре они разочаровались, но было уже поздно.

— Я боюсь говорить об этом Дженнингсу, — сказал Эгон. — Он найдёт нам кого-нибудь похуже.

— Вполне возможно.

— Ну и что же нам делать? — спросила Полина.

— Вот что. С завтрашнего дня репетируйте второй акт, для которого не нужен тенор, а я тем временем дам Ричарду интенсивные частные уроки. Кто знает, вдруг случится чудо.

— А вдруг нет? — сказала Полина.

Перспектива занятий с Ричардом наполняла меня ужасом. Каким образом я собирался превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника?

Ричард не слушался меня ни в чём, не потому, что был надменен или упрям, а потому, что был совсем не обучен. Он брал только уроки пения и музыки, но не актёрского мастерства, не сценического движения. А актёрское мастерство, каким бы лёгким ни казалось непосвящённому, — это сложная, эфемерная наука. За один день её не освоишь. Я объяснял Ричарду, что актёрское мастерство — это, по сути, проявление своего отношения к чему-то, что актёру нужно только погрузиться в обстановку и естественно откликаться на неё. Но это оказалось ему не по силам. Он всё время притворялся и кривлялся. Я жаждал — до боли — минуты правдоподобного, реалистичного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.

Изредка в мою топь уныния проникали бледные лучики надежды. Ричард довольно хорошо понимал практические советы. Он был способен выполнять чёткие и простые указания без всяких туманных фраз вроде «правдоподобное, реалистичное поведение». Я добился того, что он перестал петь в кулисы. Он научился становиться лицом к публике, одновременно словно обращаясь к своей партнёрше. Он даже избавился от своих ужасных приступов непроизвольных телодвижений.

После трёх дней напряжённой работы он казался чуть менее грубым и неуместным. Был ли он страстным молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь.