Когда репетиция, наконец, закончилась, Эгон отвел меня в сторонку и произнес:


– Этот тенор никуда не годится.


– Его голос сырой, непоставленный. Позанимаюсь с ним немного.


– Не поможет.


– Поверь, мне хватит ума обучить его бельканто.


– А заминки во вступлении, отсутствие нюансов? Как с этим быть?


– Мне казалось, это по твоей части?


– Что с того? Приятелю медведь на ухо наступил, он даже не держит темп.


Эгон тоже ошибался, но я предпочитал не замечать.


– Ну же, пойдем! Всего одну репетицию! Дадим ему возможность раскрыться.


– Ни за что. Ни за какие коврижки.


– Эгон, дорогой, куда подевался твой прирожденный талант?


– Отсутствует напрочь. Я же венец.


Я мог не любить топорное дирижирование Эгона, но мне нравился его витиеватый юмор. Я повторил, что нам все же придется дать бедолаге последнюю возможность, в чем Эгон не был уверен. Вдобавок Полина, которая внимательно следила за каждым нашим словом, принялась воспевать своего партнера по прошлой «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе Джорджа Альвадоро. Молодого, горячего мексиканца, которому не было и тридцати, ростом метр восемьдесят и голосом, точно ласковое неаполитанское солнце.


– Все, конечно, прекрасно, дорогая. – прервал я ее. – Но это же наша первая репетиция.


– Еще хоть одна подобная и мы уходим. – пригрозила Полина.


– Собираетесь сорвать представление? Уйти из постановки? А как же контракт?



– Мы не подписывались на вечер художественной самодеятельности. Не думала, что придется вылезать из кожи вон, только ради того, чтобы подладить какому-то продавцу обуви.


– Автомобилей, если быть точнее. Он продает авто.


– Еще не лучше! Он отравляет воздух! – подхватил Эгон. – Ему точно не место в опере!


– Каплю терпения, Эгон.


– А смысл?


– Во-первых, контракт. Во-вторых, кажется, что к концу репетиции у Ричарда стало получатся чуточку лучше.


– Лучше не значит хорошо. – съязвила Полина.


– Если ты и правда так считаешь, тебе следует сейчас же поговорить с руководством, пока не поздно!


– Ох, этот идиот Дженнингс ничего не смыслит! – Эгон был прав.


Роджер Дженнингс был назначен директором «Калгари Опера» благодаря тому, что помог местной компании, занимающейся хранением зерна, получить прибыль. Совет попечителей в своей бесконечной мудрости свято верил, что Дженнингсу удастся сделать то же самое для театра. Надежды вскоре рухнули, а совет накрепко влип, поставив у руля узколобого руководителя.


– Боюсь, как бы не вышло, что, узнав обо всем, Дженнингс подсунет нам кого-то похлеще. – продолжил Эгон.


– Увы и ах.


– И что нам делать? – спросила Полина.


– Что, если нам в ближайшие дни сосредоточиться на II-м акте? Тенор там не нужен. Я между тем поднатаскаю Ричарда. Кто знает, может, произойдет чудо?


– А, возможно, и нет. – усомнилась Полина.


Я с ужасом ждал начала репетиций с Ричардом. Как, черт возьми, я собирался превратить зрелого мужика в хотя бы отдаленное подобие героя-любовника у Пуччини?


Ричард упрямился по любому поводу, не потому что он был самоуверен или чертовски умен, а потому что за его плечами совсем не было опыта. Ему удавались вокальные партии, но он и понятия не имел о том, как нужно себя вести на сцене. Актерское мастерство, каким бы элементарным оно ни казалось обывателю, – это сложный, хрупкий организм. Ему невозможно запросто научиться. Я пытался объяснить Ричарду, что, играя, актеру достаточно быть естественным, раствориться в пьесе, но это было выше его сил. Он продолжал фальшивить. Я изнывал, мучительно жаждал хотя бы намека на настоящую, живую игру. Увы, совершенно напрасно.


Мое отчаяние сменилось слабым проблеском надежды. Ричард довольно хорошо усвоил уроки. Он привык следовать простым, четким указаниям, вроде «жизнеподобное поведение, внушающее доверие», как только они перестали для него быть чем-то туманным. Я смог добиться, чтобы Ричард пел в маску. Он научился разворачиваться к залу таким образом, чтобы зрителю казалось, будто он обращается и к партнеру и нему одновременно. В своих движениях он даже перестал походить на заводную куклу.


Спустя три дня ценой невероятных усилий Ричард недурно смотрелся на сцене. Но стал ли он страстным молодым любовником Пинкертоном? Был ли убедителен в своей роли? Едва ли.