Когда репетиционные конвульсии подошли к концу, Эгон оттащил меня в сторону и зашептал:

— Этот тенор нас всех угробит.

— Сыроват. Не распелся ещё. Я с ним отдельно поработаю.

— Это совершенно не поможет.

— Ну я, как ты знаешь, не лыком шит. Уж, полагаю, сумею избавить его от самых вопиющих выкрутасов.

— А пропускает вступление, а прёт, как на марше? С этим ты что поделаешь?

— Тут уж, Эгон, скорее твоя вотчина.

— Яволь, но этот олух настолько немузыкален, что даже не держит темп.

Как частенько и сам Эгон, хотя об этом лучше тактично умолчать.

— Ну же, это лишь первая репетиция. Дай ему шанс. Он исправится.

— Да ни в жизнь — ни за миллион лет, ни за вечность.

— Эгон, дружище, где твой врожденный оптимизм?

— У уроженцев Вены врожденный только пессимизм.

Если о неуклюжем дирижировании Эгона можно поспорить, в сарказме он по-настоящему хорош. Я настаиваю, что бедняга заслуживает шанса. Эгон скептически морщится, а Полина, которая — ушки на макушке — ловила каждое наше слово, пускается в пространное воспевание последней постановки «Мадам Батерфляй» в Брюссельском оперном, где партию ей составил потрясающий мексиканский красавчик Джордж Альворадо, двух метров росту, молодой — нет и тридцати, и с голосом тёплым, словно неаполитанское солнце.

— Все это прекрасно и замечательно, милочка, — говорю я ей. — Но у нас-то всего лишь первая репетиция.

— Ещё одна такая же, и мы пакуем вещички, — отвечает она.

— Как пакуете? Уходите, даже до премьеры? Как же ваши контракты?

— Мы не подписывались участвовать в капустнике. И лично мне не улыбается репетировать до посинения ради сомнительного удовольствия посмеяться над каким-то продавцом башмаков.

— Машин. Он продает машины.

— Час от часу не легче. Помогает коптить атмосферу, — заявляет Эгон. — Такому абсолютно не место в опере.

— Эгон, нам просто необходимо набраться терпения.

— Вас ист дас?

— Ну, во-первых, мы подписали контракты. А потом, сдаётся мне, Ричард к концу репетиции немного разошёлся.

— Тут главное, чтобы в разнос не пошёл, — упрямится Полина.

— Если всё так серьезно, отправляйся с этим сразу в дирекцию, пока не поздно найти ему замену.

— Пуфф, а там идиот Дженнингс, который вообще ни в чём не смыслит.

Эгон прав. Роджер Дженингс был нанят директором Калгарийской Оперы за то, что помог местному зернохранилищу выйти в положительный баланс. Не иначе, чем в приступе вселенской мудрости, попечительский совет решил, что такой же трюк сработает и для оперы. Довольно скоро иллюзии развеялись, и у них на руках остался посредственный управляющий.

— Что-то боязно идти с этим вопросом к Дженнингсу, — сказал Эгон. — Кабы он не привёл нам кого похуже.

— Увы и ах, это весьма возможно.

— Ну, так что предпримем? — спросила Полина.

— Как вам такой план? Следующую пару дней мы сосредоточимся на втором акте, где не задействован тенор, а я тем временем приложу все силы к тренировке Ричарда. Как знать? Иногда и палка стреляет.

— А иногда и нет, — сказала Полина.

Перспектива частных занятий с Ричардом повергала меня в ужас. Как, ради всего святого, я намерен превратить неуклюжего мужичка средних лет хотя бы в отдалённое подобие «пылкого любовника» Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне всеми силами и на каждом шагу — не из высокомерия или чванливости, а лишь потому, что был полным профаном. Он брал уроки музыки и пения, но не актёрского мастерства или сценического искусства. А актерское мастерство, каким бы лёгким ни казалось непосвящённому, дисциплина сложная и эфемерная. За ночь её не вдолбить. Я отчаянно втолковывал Ричарду, что в основе актёрства лежат естественные реакции, и всё, что ему нужно — это погрузиться в ситуацию и просто откликаться на неё, но он оставался глух. Он продолжал позировать и кривляться. Я мучительно жаждал хоть мимолетного проблеска правдоподобности. Но тщетно, увы, совершенно тщетно.

И всё же в трясину моего отчаяния пробилась пара лучиков света. Ричард внимал конкретным советам. Он хорошо усваивал ясные и простые указания, пока они не касались неосязаемых материй, вроде «правдоподобности и естественных реакций». Я заставил его прекратить петь кулисам. Он научился разворачиваться к партнёру, одновременно играя на публику. Избавился даже от вспышек лихорадочной активности, делавших его похожим на робота.

Спустя три дня изматывающих тренировок он уже не казался совсем неотёсанным и нелепым. Но стал ли он страстным молодым любовником? Убедительным Пинкертоном? Ничуть.