Когда репетиция доковыляла до конца, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

– Тенор никуда не годится.

– Просто зеленый еще, опыта не хватает. Я поработаю с ним индивидуально.

– Это не поможет.

– Не в первый раз. Причешу его, добавлю немного лоска.

– Лоска, утонченности и еще научите вступать во время, да?

– Я думал сигнал к началу – ваша епархия.

– Na ja*. Но он такой немузыкальный, даже ритм не держит.

У Эгона также наблюдались проблемы с ритмом, но я решил, что лучше промолчать.

– Come, come,** это только первая репетиция. Дайте немного времени, он научится.

– Не научится, жизни не хватит.

– Lieber*** Эгон, где же ваш природный оптимизм?

– На венцах в этом плане природа отдохнула.

Выражался он топорно, но в чувстве юмора не откажешь.

– Нужно дать бедняге шанс, – повторил я.

Эгон посмотрел скептически, а Полина, которая все это время ловила каждое слово, вдруг защебетала соловьем. Она уже играла Баттерфляй, в Брюсселе, вместе с прелестным мексиканцем: Джордже Альворадо – молодой, высокий, а голос как теплое итальянское солнышко!

– Звучит прекрасно, cara****, – сказал я, – но прошла всего одна репетиция.

– Еще одна токая же и мы расходимся.

– То есть уйдете из труппы, сорвете спектакль? А как же контракт?

– Мы не подписывались играть в самодеятельности и не намерены убиваться, чтобы потешить продавца ботинок.

– Машин. Он продавал машины.

– Еще и атмосферу загрязнял. Такому не место в опере!

– Эгон, нам стоит набраться терпения.

– Warum?*****

– Во-первых, у нас контракт, и потом, мне кажется, к концу репетиции у Ричарда наметился небольшой прогресс.

– Небольшого прогресса недостаточно, – ответила Полина.

– Если вы так считаете, обратитесь к директору, пока еще не поздно подобрать замену.

– Да этот идиот Дженнингс все равно ничего не понимает!

Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором Calgary Opera, потому что раньше он с успехом торговал зерном. Премудрому Совету попечителей показалось, где зерно там и опера, разница невелика. Конечно, потом все поняли свою ошибку, но деляга так и остался в кресле руководителя.

– Боюсь, с Дженнингсом вопрос не решить, – сказал Эгон, – он найдет кого-нибудь еще хуже.

– Увы, вполне возможно.

– Что же делать? – спросила Полина.

– Давайте пока поработаем над вторым актом, там тенор не задействован, а я позанимаюсь с Ричардом отдельно. Вдруг случится чудо?

– Или не случится, – сказала Полина.

Мысль об уроках с Ричардом наводила на меня тоску. Как интересно превратить неуклюжего мужика средних лет в юного героя-любовника из оперы Пуччини?

Мы продвигались очень медленно, науку Ричард воспринимал с трудом. Он не был вредным или высокомерным, просто не хватало образования. Тенор учился музыке и пению, но не знал, как двигаться, как играть на сцене. Непосвященным кажется, что быть актером легко, но это тонкое, сложное искусство, которое не освоишь за один вечер. Я пытался убедить Ричарда, что для успеха нужна обычная, естественная реакция – актер перестает быть собой, он проживает своего персонажа. Но все напрасно. Ричард в основном стоял как истукан. Я из кожи лез, чтобы добиться от него живого, правдоподобного поведения, но никаких проблесков. Всё тщетно, увы, тщетно...

Хотя мелькнуло пару тщедушных лучиков в нашем темном царстве. Мой подопечный хорошо выполнял конкретные простые инструкции, но про «живое, правдоподобное поведение» можно было забыть. Зато он перестал петь в кулисы. Еще научился немного наклоняться в сторону партнера, как будто действительно обращается к собеседнику. И, к счастью, его покинули странные приступы механической активности, не имеющей отношения к сюжету. Спустя три дня интенсивной работы Ричард уже не казался зеленым чужеземцем в мире оперы, но до пылкого героя-любовника, до юного Пинкертона, ему было очень далеко.
____________
* Пожалуй (нем.)
** Мне кажется (итал.)
*** Дорогой (нем.)
**** Дорогуша (итал.)
***** Зачем? (нем.)