Репетиция наконец с горем пополам закончилась, и Эгон, отведя меня в сторонку, высказался:

— Этот тенор совершенно ни в зуб ногой.

— Неопытный. Необученный. Я его натаскаю.

— Не поможет.

—Ты же знаешь, я умею. Уберём самые вопиющие ошибки.

— А вступает не вовремя, и изящества не хватает? С этим что делать?

— А уж это по твоей части, Эгон.

— Na ja, но он настолько немузыкален, что даже темпа не чувствует.

На себя бы посмотрел, но об этом лучше умолчать.

— Будет тебе, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс. Он исправится.

— Он? Никогда. Ни через миллион лет, ни через вечность.

— Lieber Эгон, где же твой врожденный оптимизм?

— Откуда ему взяться? Я из Вены.

Я, может, и не в восторге от его неуклюжего дирижирования, но в чувстве юмора, хоть и едкого, ему не откажешь. Я стоял на своем: бедняге нужно дать шанс. Эгон был настроен скептически и Полина, ловившая каждое наше слово, начала восторженно чирикать о предыдущем выступлении в «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где партнером у неё был молодой мексиканский красавчик Хорхе Альворадо почти двух метров ростом, которому не было и тридцати, с голосом теплым, как неаполитанское солнце.

— Всё это исключительно замечательно, cara,*— заметил я. — Но сегодня всего лишь первая репетиция.

— Ещё одна такая, и мы уйдем, — отвечает она.

— В смысле, бросаете спектакль? А контракты?

— На любительскую тусовку мы не подписывались. Не могу же я репетировать до потери пульса, ублажая какого-то торговца обувью.

— Вообще-то, автомобилями. Тачками.

— Ещё хуже. Загрязняет атмосферу, — вступает Эгон. — В опере ему не место.

— Эгон, нужно быть терпеливее.

— Warum?

— Ну хотя бы из-за подписанного контракта. Кроме того, к концу репетиции он вроде и петь стал получше.

— Получше — не всегда хорошо, — ответила Полина.

— Если вы и впрямь так настроены, поговорите с руководством, пока ещё не поздно найти замену.

— С Дженнингсом? Этим идиотом? Да он ничего не соображает.

Эгон прав. Роджера Дженнингса назначили директором оперы Калгари, потому что он помог получить прибыль владельцам местного зернохранилища. Попечительский Совет с его бесконечной мудростью несомненно полагал, что с оперным театром будет то же самое. Однако вскоре они избавились от иллюзий, завязнув с посредственным управляющим.

— К Дженнингсу лучше не обращаться, — заметил Эгон. — Не то пришлет другого, ещё хуже.

— Увы, это вполне возможно.

— Так что же делать? — спросила Полина.

— А давайте так: следующие несколько дней репетируем действие второе, без участия тенора, а я за это время дам Ричарду несколько частных уроков, поднатаскаю. Кто знает? Может, свершится чудо!

— Или нет, — сомневается Полина.

Предстоящие уроки с Ричардом заранее приводили меня в ужас. Как, чёрт возьми, сделать из неуклюжего мужчины средних лет хотя бы слабое подобие юного любовника, как у Пуччини?
Ричард сопротивлялся на каждом шагу, не из-за высокомерия или несговорчивости, он просто не имел об игре ни малейшего понятия. Ранее он брал только уроки музыки и вокала, но не актерского мастерства или сценического движения. А актерская игра, какой бы легкой она ни казалась для непосвященных, дело тонкое, эфемерное. За одну ночь не научишь.

Как я ни пытался убедить Ричарда, что игра — это, в основном, обычная реакция: актеру нужно только вжиться в предлагаемую обстановку и вести себя естественно, — это было выше его понимания.

Он, по-прежнему, норовил рисоваться и вставать в позу. Я же мечтал, мучительно желал хоть искры естественности. Напрасно — увы — совершенно напрасно.

Но и в моей трясине отчаяния мелькнуло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он выполнял четкие, простые инструкции, если они держались подальше от таких смутных понятий, вроде «правдоподобного поведения». Я прекратил его пение в кулисы. Он научился поворачиваться так, будто обращался к партнеру, а на самом деле пел публике. Он даже перестал озадачивать нас всплесками механических движений. Через три дня адского труда он уже не казался совершенно неподготовленным и не на своем месте. Получился ли из него пламенный юный любовник? Или убедительный Пинкертон?

Отнюдь нет.

* (Ит.) Дорогая.