Иэн Страсфогель, «Операленд»

Когда репетицию наконец домучили, Эгон отвел меня в сторону и сказал:
- Тенор совершенно никуда не годится.
- Он же новичок, почти ничего не умеет. Я поработаю с ним отдельно.
- Не поможет.
- Ну я, знаете ли, в этом кое-что понимаю. И наверняка смогу помочь ему избавиться от самых прискорбных крайностей.
- А вступления, которые он пропускает, а чуткость, которая у него отсутствует? С этим-то вы что сделаете?
- Мне казалось, Эгон, такие вещи больше по вашей части.
- Na ja*, но он настолько немузыкален, что даже не выдерживает темп.
Сам Эгон тоже не выдерживал, но я не стал ему напоминать.
- Ну что вы, у нас ведь была только первая репетиция! Дайте ему шанс, он обязательно исправится.
- Да ни за что на свете этого не будет!
- Lieber Egon**, где же ваш природный оптимизм?
- Его нет и не может быть, я же родился в Вене.
Его странная манера дирижировать мне не слишком нравилась, в отличие от своеобразного чувства юмора. Я повторил, что нам необходимо дать бедолаге полноценный шанс. Эгон скептически поджал губы. А Полина, которая очень внимательно слушала наш разговор, пустилась в сладостные воспоминания о постановке «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где она пела в паре с обворожительным молодым мексиканцем по имени Хорхе Альворадо – лет около тридцати, шести футов ростом и с потрясающим голосом, горячим, словно неаполитанское солнце.
- Это, конечно, все замечательно, cara***, - прервал я ее, - но напоминаю, мы репетировали с ним первый раз.
- Еще одна такая репетиция, и мы вне игры.
- То есть как «вне игры»? Уходите из постановки? А как же условия контрактов?
- Мы не нанимались для участия в самодеятельности. Вы же не думаете, что я здесь буду каждый раз репетировать до посинения, чтобы спеться с каким-то торговцем обувью?
- Машинами. Он продает машины.
- Тем хуже, - бросил Эгон. - Значит, способствует загрязнению атмосферы. В опере такому человеку не место.
- Эгон, мы должны проявить терпение.
- Warum****?
- Во-первых, вы подписали контракты. А во-вторых, Ричард к концу репетиции вроде бы стал петь лучше.
- «Лучше» далеко не всегда означает «хорошо», - заметила Полина.
- Ну что ж, если вы в самом деле не можете с ним работать, лучше поговорить с руководством прямо сейчас, пока еще есть время найти другого солиста.
- Ach*****, этот идиот Дженнингс вообще ничего не понимает!
Тут Эгон был прав. Роджер Дженнингс стал директором Калгари Опера после того, как заставил местную зерновую базу приносить солидный доход. Видимо, попечительский совет в своей безмерной мудрости решил, что под его руководством и театр ждет процветание. Однако вскоре расстался с этой иллюзией и предпочел заурядного менеджера.
- Мне бы не хотелось идти с этим к Дженнингсу, - признался Эгон. – Вдруг он найдет кого-то еще хуже?
- Увы, вполне вероятно.
- Так что нам делать? – спросила Полина.
- Предлагаю такой план: в ближайшие несколько дней сосредоточимся на втором акте, там тенор не нужен. А я тем временем как следует поработаю с Ричардом индивидуально. Кто знает, вдруг случится чудо.
- Вряд ли, - вздохнула Полина.
Мысль об индивидуальных занятиях с Ричардом внушала ужас. Ну как я заставлю неуклюжего дядечку средних лет хоть немного походить на юного героя-любовника из шедевра Пуччини?
И Ричард отчаянно сопротивлялся моим попыткам. Не от спеси и не из вредности, просто он действительно ничего не умел. Раньше брал только уроки музыки и вокала, но никогда не учился ни сценическому движению, ни актерскому мастерству. Непосвященному может показаться, что в актерском мастерстве нет ничего сложного, а между тем это многогранный, очень тонкий навык, которым невозможно овладеть за один день. Я старался, чтобы Ричард понял: суть актерского мастерства – это отклик на окружающую реальность. И исполнителю, по большому счету, нужно просто погрузиться в ситуацию и естественным образом на нее реагировать. Однако Ричард, видимо, не способен был этого постичь. Он снова и снова вставал в «деревянные» позы и неестественно кривлялся. Я так жаждал хоть раз увидеть живое, естественное действие – но увы, совершенно напрасно.
И все же пара-тройка слабых лучиков надежды пронизала бездну моего отчаяния: у Ричарда начали хорошо получаться отдельные эпизоды. Я выяснил, что он может следовать четким указаниям, особенно если там нет никаких туманностей вроде «живого, естественного действия». Он у меня перестал петь кулисам, научился стоять так, чтобы обращаться к партнеру по сцене, но при этом слегка развернувшись к залу. Ушли даже эти его странные «механические» приступы, когда он двигался как робот.
Спустя три дня упорной работы Ричард уже не казался никчемным дилетантом. Но перевоплотился ли он в пылкого юного любовника? Стал ли Пинкертоном, в которого сразу веришь? Отнюдь.

*Na ja – «Ну да» (нем.)
** Lieber Egon – «Эгон, голубчик» (нем.)
*** cara – «дорогая» (ит.)
**** Warum – «Почему же?» (нем.)
***** Ach – «О!» (нем.)