Ian Strasfogel “Operaland”


Наконец, репетиция с треском завершилась; Игон отвел меня в сторону и заявил:


— Тенор просто невозможен!


— Он не опытен, без образования. Я с ним позанимаюсь.


— Не поможет.


— Голова, знаете ли, у меня работает не плохо. Думаю, получится сгладить явные перегибы.


— А то, что начинает невпопад, нет тонкости чувств? С этим что будете делать?


— По-моему, Игон, это все же по вашей части.


— Я-я, – Игон согласился по-немецки. – Но ведь он совершенно не музыкален! Даже ритм не держит.


Игон ритма тоже не держал, но я решил на этом внимание не заострять:


— Будет вам, первая только репетиция. У него получится, дайте время.


— Ни за что! Ни за что на свете!


— Либер Игон, где ваш врожденный оптимизм?


— У меня его нет. Я из Вены.


В отличии от неловкого дирижирования Игона, его отвратное чувство юмора мне даже в чем-то импонировало. Я еще раз повторил, что надо дать бедняге возможность себя реабилитировать. Игон был настроен скептически, а Полина, все это время чутко прислушивавшаяся к каждому нашему слову, залилась соловьем о своей последней «Мадам» в Брюсселе, как ее партнером был великолепный Хорхе Альворадо – высокий, молодой мексиканец, с голосом бархатным, как неаполитанское море летом.


— Очень мило, – заметил я. – И все же, дорогая наша Полина, репетировали мы только один раз.


— Второй такой раз и мы уходим, – отозвалась она.


— Уходим, в смысле отказываемся от обязательств и покидаем представление? А контракт?


— Мы на любительщину не подписывались. Уж не думаете ли вы, что я до смерти буду репетировать, только чтобы какой-то там продавец обуви мог выступить на сцене.


— Вообще-то, автомобилей. Он автомобили продает.


— Еще хуже! Загрязняет воздух. В опере ему не место!– отрезал Игон.


— Игон, нам обязательно нужно дать ему время.


— Варум? – опять по-немецки удивился он.


— Для начала, подписаны контракты. Более того, к концу репетиции у Ричарда, по-моему, стало получаться получше.


— Получше не обязательно хорошо, – проворковала Полина.


— Если вы действительно так думаете, тогда идите прямо сейчас и разговаривайте с начальством, пока еще есть время найти замену.


— С Дженнингсом? Тьфу! Этот болван ничего не смыслит! Игон был прав. Роджер Дженнингс помог местной компании по хранению зерна вылезти из долговой ямы и ему предложили возглавить оперный театр г. Калгари. Блестящие умы совета попечителей не иначе как решили, что Дженнингс проделает тоже самое и с городской оперой. Прозрение наступило быстро, а посредственный менеджер остался. – Боюсь, мы поговорим, – продолжил Игон, – а Дженнингс найдет кого-нибудь еще хуже.


— Такой вариант, увы, имеет место быть.


— Что же тогда делать? – спросила Полина.


— Давайте так: несколько дней репетируем второй акт, там тенора нет. А я в это время хорошенько с Ричардом позанимаюсь. Кто знает, может, случится чудо...


— А может и не случится, – вставила она.


Перспектива занятий с Ричардом особого энтузиазма мне не внушала. Как, скажите мне на милость, можно превратить нелепого толстяка пусть даже и в далекое подобие влюбленного юноши из знаменитой оперы Пуччини?!


Ричард сопротивлялся мне в каждой малости; вовсе не из-за своего высокомерия или враждебности, нет: у него напрочь отсутствовало профильное образование. Уроки он брал только пения и музыки, а вот актерским мастерством и сценическим движением не занимался. Актерское мастерство, каким бы легким оно не казалось непосвященным, – дисциплина сложная и труднообъяснимая. Постичь ее в одночасье невозможно. Я пытался убедить Ричарда в том, что игра на сцене – это, фактически, показ чувств; актеру, в принципе, требуется вжиться в роль и реагировать на происходящее на сцене естественным для данной роли образом. Но это было выше понимания Ричарда. Он то и дело принимался, то позировать, то манерничать. Я мечтал – о, как же я мечтал! – увидеть хоть капельку правдоподобия... Увы и ах...


Но в темных глубинах моей печали все-таки были проблески надежды: Ричард хорошо следовал практическим советам. Он на лету схватывал простые, понятные указания, если они не были абстракциями вроде «веди себя естественно». Он перестал петь в кулисы и научился стоять на сцене таким образом, что, как бы смотря на партнера, обращался в зал. Более того, исчезли даже невероятные пароксизмы роботоподобных движений!

Три дня упорного труда, казалось, прибавили Ричарду опыта и уверенности. Но стал ли он молодым, пылким возлюбленным? Стал ли убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.