Иэн Страсфогел
«Опералэнд»

Когда репетиция наконец подходила к концу, Эгон увёл меня в сторону и сказал:
— Отвратительный тенор.
— Ну, сыроват. Ну, нет навыка. Я дам ему пару уроков.
— Не поможет.
— Я ведь сообразительный. Думаю, я смогу отучить его от таких вопиющих ошибок.
— А запоздалое вступление? А отсутствие тонкого слуха? Как ты это исправишь?
— Я думал, это по твоей части, Эгон.
— Na ja, только ему медведь на ухо так наступил, что он даже ритм не слышит. – Вообще-то Эгон тоже его не слышал, но я не стал об этом упоминать.
— Ну, брось. Это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, у него получится.
— Да ни за что в жизни!
— Lieber Egon, где же твой природный оптимизм?
— У меня его нет. Я австриец.
Мне не особо понравилось его нелепое объяснение, а вот сдержанное чувство юмора, наоборот. Я повторил, что бедному пареньку надо дать еще один шанс. Эгон в ответ лишь скептически посмотрел, а Полина, которая цеплялась к каждому нашему слову, принялась многоречиво рассказывать о своем недавнем «Мотыльке» в Брюсселе, где её напарником был неотразимый мексиканец, Хорхе Альворадо, ростом под метр восемьдесят. Ему еще не было тридцати. А голос у него был теплый, будто неаполитанское солнце.
— Это всё, конечно, прекрасно, cara, – сказал я. – Но у нас всего-навсего первая репетиция.
— Если будет еще один такой, мы уходим, – ответила она.
— Уходить всё равно что отменить шоу. Что в таком случае будет с вашими контрактами?
— Мы не подписывали контракт на любительское выступление. Да и не могу же я зарепетировать себя до смерти, чтобы ублажить какого-то продавца обуви!
— Машин. Он вообще-то продает машины.
— Еще хуже. Он косвенно загрязняет природу, – заявил Эгон. – В опере ему точно не место.
— Эгон, давай помягче.
— Warum?
— Контракты подписаны. К тому же, в конце Ричарду вроде удалось спеть лучше.
— Лучше не всегда значит хорошо, – ответила Полина.
— Если ты действительно так считаешь, то поговори с менеджером, пока еще есть время найти замену.
— Ach, этот идиот Дженнингс вообще ничего не понимает. – Эгон был прав. Рождера Дженнингса взяли в Калгари Опера в качестве директора только потому, что он приносил прибыль местному зернохранилищу. Ужасно мудрый совет попечителей с чего-то решил, что он может сделать то же самое и для оперы. Вскоре они разуверились в этом и остались с посредственным менеджером.
— Что-то я боюсь поднимать эту тему с Дженнингсом, – сказал Эгон. – Он найдет нам кого-то похуже.
— Увы, такое действительно возможно.
— Так что будем делать? – поинтересовалась Полина.
— Есть идея. Давайте в ближайшие дни сконцентрируемся на втором акте, где не нужен тенор. А пока я дам Ричарду несколько уроков. Кто знает, может выгорит.
— А может и нет, – сказала она.
Перспектива частных уроков с Ричардом ужасала меня. Как, черт возьми, я собирался превратить бездарного мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника Пуччини?
Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, но не потому, что он был высокомерным или вредным, а потому, что он был абсолютным чайником. Он брал только уроки пения и музыки, позабыв о необходимости уроков актерского мастерства и сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, – сложная, изменчивая дисциплина. Его нельзя освоить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актерское мастерство – это, по сути, реакция, что все, что на самом деле нужно сделать актеру, – это раствориться в данной ситуации и естественно реагировать на нее, но ему это было не по силам. Он продолжал возвращаться к постановке и позированию. Я очень ждал от него убедительного, правдоподобного поведения, хоть на минуту. Но, увы, напрасно, совершенно напрасно.
Вдруг в моей трясине отчаяния промелькнуло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, если они не касались таких эфемерных вещей, как «убедительное, правдоподобное поведение». Я отучил его петь в кулисы. Теперь он мог поворачиваться так, что, казалось, он обращался к своему партнеру, стоя при этом лицом к публике. И он перестал быть деревянным.
После трех дней напряженной работы он выглядел чуть более умелым и непосредственным. Стал ли он страстным молодым любовником? Стал ли он убедительным Пинкертоном? Ничуть.