Когда репетиция наконец-таки закончилась, Эгон отвёл меня в сторону:


— Этот тенор… Просто невозможно!


— Голос у него сырой ещё, нетренированный. Я позанимаюсь с ним.


— Это ничего не даст.


— Уж придумаю, что с ним делать. Кажется, я знаю, как смягчить моменты, где он переигрывает.


— Он вступления пропускает — что ты с этим будешь делать? А с его топорным исполнением?


— Разве это не по твоей части, Эгон?


— Na ja*, но этот парень даже в размер не попадает. У него абсолютно нет слуха.
---- сноска ----
* Ну да (нем.)
------------


«Как и у тебя,» — подумал было я, но предпочёл не говорить это вслух.


— Да брось, это только первая репетиция. Дай парню шанс — увидишь, у него всё получится.


— Никогда и ни за что.


— Lieber* Эгон, где же твой врождённый оптимизм?
---- сноска ----
* Дорогой (нем.)
------------


— Я уроженец Вены, нам он не свойственен.


Дирижировал он довольно паршиво, но вот его самоирония мне нравилась. Я вновь настоял на том, что бедняге певцу нужно дать шанс. Эгон был настроен скептически. Полина, которая всё это время подслушивала наш разговор, тут же пустилась в красках рассказывать про свою последнюю «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе — там она пела в паре с мексиканцем Хорхе Альворадо. Он был молод — нет ещё и тридцати, — высок и красив, а голос его излучал тепло неаполитанского солнца.


— Всё это хорошо, конечно, cara*, но прошла ведь только первая репетиция!
---- сноска ----
* Дорогая (итал.)
------------


— Ещё одна такая — и мы уходим, — ответила Полина.


— Уходите — в смысле, выходите из дела, покидаете шоу? А как же контракты?


— Мы не подписывались участвовать в самодеятельности. Не жди, что я замучаю себя репетициями только ради того, чтобы развлечь какого-то торговца обувью.


— Вообще-то машинами. Он автодилер.


— Ещё лучше, вносит свою лепту в загрязнение атмосферы, — отозвался Эгон. — В опере ему точно не место.


— Эгон, терпение!


— Warum?*
---- сноска ----
* А зачем? (нем.)
------------


— Ну, для начала, уже подписаны контракты. К тому же, к концу репетиции Ричард действительно звучал увереннее.


— Увереннее не значит лучше, — сказала Полина.


— Раз вы так настроены, идите и поговорите с руководством насчёт замены, пока ещё не слишком поздно.


— Да этот Дженнингз идиот, он вообще ни черта в нашем деле не соображает.


Тут Эгон был прав. Благодаря Роджеру Дженнингзу местное зернохранилище стало приносить прибыль. Совет попечителей, без сомнения, преисполненный бесконечной мудрости, посчитал, что Дженнингз проделает то же самое и с Калгари-Оперой, потому его и взяли на должность директора. Вскоре глаза их открылись: они приобрели посредственного управленца, который встал костью в горле.


— Я боюсь, что разговором с Дженнингзом только испорчу ситуацию, — сказал Эгон, — и он найдёт кого-нибудь ещё хуже.


— К сожалению, шансы на то крайне высоки.


— И что же нам теперь делать? — спросила Полина.


— Давайте так: в ближайшие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте — там тенор не нужен. А я в это время усиленно позанимаюсь с Ричардом. Кто знает, может, случится чудо?


— Или не случится, — отозвалась Полина.


Перспектива частных занятий с Ричардом меня пугала. Я просто не представлял себе, как из увальня не первой свежести сделать хотя бы бледное подобие молодого любовника, каким его показывал Пуччини.


Ричард упорно сопротивлялся любому моему предложению, и не потому, что был самонадеян или замкнут. Он посещал уроки вокала и сольфеджио, однако актёрские и сценические навыки у него напрочь отсутствовали — его этому никто никогда не учил. А ведь актёрское мастерство, эта сложная дисциплина на грани исчезновения, — оно только непосвящённому кажется простым. Его за день не освоишь. Я пытался убедить Ричарда, что актёр, по сути своей, не притворяется, а претворяет в жизнь, что ему только и нужно, что окунуться в ситуацию и дать себе волю, действовать по наитию. Но я хотел слишком многого: Ричард продолжал гримасничать и кривляться. Я же жаждал — до боли — хотя бы мимолетного проблеска убедительно живого действа. Напрасно, увы, совсем напрасно.


В пучине отчаяния проблеснули слабые лучи надежды. Оказалось, что Ричард лучше понимал простые и чёткие указания, которые ничего общего не имели с пространными формулировками вроде «убедительно живого действа». Мне удалось отучить его от пения в сторону кулис, а он нашёл нужную позу, которая даст понять зрителям, что он обращается к партнёру, и даже перестал так ужасающе безжизненно двигаться.


Спустя три дня изматывающей работы Ричард уже казался не таким профаном и меньше выбивался из общей атмосферы спектакля. Был ли он пылким молодым любовником? Поверит ли зритель, что перед ним Пинкертон? Навряд ли.