Когда спустя вечность репетиция наконец завершилась, Эгон отозвал меня в сторонку и сказал:

– Тенор просто ужасен.

– Он пока еще угловат, неопытен. Я с ним отдельно позанимаюсь.

– Толку будет ноль.

– Ну, знаешь ли, кое-что я все-таки умею. Попробую его слегка обтесать.

– А как насчет того, что он вовремя вступить не может, что ему утонченности не хватает. С этим ты что сделаешь?

– А с этим ему лучше как раз к тебе.

– Ну да, натюрлих... Но ведь он совершенно не чувствует музыку, даже ритм не держит!

«Прямо как ты», – подумал я, но вслух сказал:

– Да брось, сегодня только первая репетиция. Дай ему шанс, у него все получится.

– Ни за что на свете, ни за что и никогда!

– Майн дорогой Эгон! Где же ваш хваленый немецкий оптимизм?

– Я из Вены, там такого слова не знают.

Сомнительные дирижерские навыки Эгона меня, конечно, несколько смущали, но вот его едкий юмор мне нравился. Я снова взялся убеждать его, что нужно позволить бедняге раскрыться. Терзаемый сомнениями, Эгон притих, зато Полина, молча слушавшая нас все это время, стала вдруг в красках расписывать недавнюю постановку «Баттерфляй» в Брюсселе, где в партнеры ей был выдан роскошный мексиканец, Хорхе Альворадо: и лет-то ему еще тридцати нет, и ростом он метр восемьдесят, а голос так и вовсе – бархатней неаполитанского солнца.

– Все это крайне трогательно, синьорина, – остановил я ее, – но повторюсь: сегодня только первая репетиция.

– Если и вторая будет такой, можете о нас забыть, – отрезала Полина.

– Это как так? Уйдете из постановки? Но ведь вы подписали контракт!

– Что-то не припомню в нем после слова «постановка» приписку «с участием дилетантов». Делать мне больше нечего, кроме как часами надрываться на репетициях ради жалкого продавца обуви.

– Не совсем обуви – он продает автомобили.

– Тогда тем более! Он еще и враг экологии! – возмутился Эгон. – В опере ему точно не место.

– Но, Эгон, нам правда нужно набраться терпения, – настаивал я.

– И почему же?

– Во-первых, контракт. А во-вторых – под конец Ричард и в самом деле как будто запел лучше...

– «Лучше» и «хорошо» совсем не одно и то же, – вставила Полина.

– Если он вам настолько не угодил, скажите об этом руководству сейчас, пока еще не поздно найти кого-то другого.

– О найн, только не этому болвану Дженнингсу! Он же в опере полный ноль.

Тут с Эгоном трудно было не согласиться. На посту директора «Калгари Опера» Роджер Дженнингс оказался потому, что в свое время помог местной зерновой компании выйти в прибыль. И тогда попечительский совет театра – о, мудрый и проницательный! – решил, что и опере Дженнингс обеспечит безбедную жизнь. Однако уже вскоре все очнулись и поняли, что директор театра из Роджера так себе.

– Даже не хочу втягивать в это Дженнингса, – сказал Эгон. – Он нам еще хуже экземпляр достанет.

– Увы, не исключено.

– И что же нам делать? – спросила Полина.

– Давайте так. В ближайшие дни прогоняйте второй акт, партий тенора в нем нет, а я тем временем плотно займусь Ричардом. Как знать? Вдруг он вас еще очарует?

– Скорее разочарует, – съязвила Полина.

От одной мысли о занятиях с Ричардом меня бросало в дрожь. Ну как, спрашивается, из перезрелого неумехи я слеплю хотя бы жалкое подобие пуччинивского героя-любовника?

Ричард не слушался от слова совсем, но не из гордости или упрямства, а потому, что был махровейшим новичком. Он обучался только одному вокалу и совсем не умел играть, держаться на сцене. А актерское мастерство, пусть со стороны оно и выглядит легким, это тонкое, многогранное искусство. За одну ночку его не постичь. Я объяснял Ричарду, что игра – это не столько подача собственных реплик, сколько реакция на реплики других, что нужно просто войти в роль и прожить ее – но все это было выше его понимания, он так и продолжать принимать вымученные позы. А я все мечтал, все жаждал увидеть хоть одно живое, естественное движение. Но тщетно, увы и ах, тщетно...

И все же во мраке моего отчаяния брезжил-таки слабый луч надежды: указания, что называется, «в лоб» Ричард понимал. Четкие и простые инструкции были ему вполне под силу, главное избегать пространных формулировок типа «живые, естественные движения». Так, например, я отучил его петь в кулисы. Теперь он не забывал, обращаясь к другим актерам, вставать полубоком, дабы не отворачиваться от зрителя. А еще он перестал включать свой жуткий режим а-ля робот.

За три дня упорной работы над Ричардом мне удалось его подшлифовать и малость облагородить. И что же, спросите, пробудился теперь в нем пылкий влюбленный? Ожил убедительный Пинкертон? Как бы не так.