Ian Strasfigel Operaland

Когда репетиция, наконец, закончилась, Эгон отвел меня в сторону:
- Этот тенор никуда не годится.
- У него нет опыта, нет навыков. Я проведу с ним несколько репетиций отдельно.
- Бесполезно.
- Я, как ты знаешь, достаточно сообразителен. И сумею сгладить некоторые места, где он особенно переигрывает.
- Он не вовремя вступает, ему не хватает утонченности. Что ты можешь с этим сделать?
- А я-то думал, что это по твоей части, Эгон.
- Na ja*, но этот человек настолько немузыкален, что даже не держит ритм.
Так можно было сказать и о самом Эгоне, но я предпочел эту мысль не озвучивать.
- Ну, ну, всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.
- Никогда, даже за миллион лет, никогда, даже за целую вечность.
- Lieber**, Эгон, куда пропал твой природный оптимизм?
- У меня его и не было. Я же из Вены.
Хотя мне не очень нравилась его неуклюжая манера дирижировать, его крепкое чувство юмора нравилось определенно. Я повторил, что, в самом деле, стоит дать бедняге воспользоваться шансом. Эгон был настроен скептически, а Полина, до этого ловившая каждое наше слово, принялась восторженно описывать свое последнее выступление в «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе. Ее партнером был великолепный молодой мексиканец, Хосе Альворадо, которому не было и тридцати, под два метра ростом, с голосом, теплым как неаполитанское солнце.
- Все это хорошо и прекрасно, cara***, но это лишь первая репетиция, – сказал я.
- Еще одна подобная репетиция и мы уезжаем, – ответила она.
- Уезжаете, то есть отменяете, покидаете шоу? А как же контракты?
- Мы не подписывались участвовать в самодеятельности. И не ждите, что я зарепетирую себя до смерти только чтобы ублажить какого-то торговца ботинками.
- Машинами, вообще-то. Он торгует машинами.
- Это еще хуже. Тем самым он загрязняет воздух, - сказал Эгон. - Ему совершенно не место в опере.
- Эгон, нам надо запастись терпением.
- Warum?****
- Прежде всего, подписаны контракты. И потом, к концу репетиции Ричард выглядел уже немного лучше.
- Лучше – не значит хорошо, – заметила Полина.
- Если вы в самом деле так думаете, надо уже сейчас поговорить с руководством, пока есть время найти замену.
- Ach*****, этот Дженнингс – идиот, он ни в чем не разбирается, – Эгон был совершенно прав.
Роджера Дженнингса назначили руководителем Калгари Опера потому, что он помог местному зернохранилищу выйти на прибыль. Совет попечителей, не иначе как в своей безграничной мудрости, посчитал, что он сможет сделать то же и для оперы. От своего заблуждения они быстро избавились, а посредственный руководитель остался.
- Боюсь идти к Дженнингсу с этим вопросом, – сказал Эгон. – Он найдет нам еще кого похуже.
- Увы, это так.
- И что же нам делать? – спросила Полина.
- Предлагаю так: сосредоточимся пока на втором акте, где тенор не задействован. А я тем временем отдельно проведу с Ричардом несколько интенсивов. Кто знает? Может каким-то магическим образом все разрешится?
- Или не разрешится, – заметила Полина.
Перспектива индивидуальных репетиций с Ричардом меня страшила. Как я смогу превратить обделенного талантом мужчину средних лет хотя бы в жалкое подобие молодого любовника Пуччини?
Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу. И не из-за своей самоуверенности или злонамеренности, а потому, что был совершенно неподготовлен. Он брал лишь уроки пения и музыки, но ни актерскому мастерству, ни сценическому движению не учился. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, - это сложно уловимый предмет. Им не овладеть за мгновение. Я убеждал Ричарда, что актерская игра в своей основе – отклик, всё, что нужно сделать – это раствориться в предлагаемых обстоятельствах и естественно отвечать на них. Но это было выше его понимания. Он продолжал позёрствовать и позировать. Я жаждал, до боли жаждал, краткого мгновения правдивого, живого действия. Напрасно, увы, совершенно напрасно.
В непроглядной пучине моего уныния мелькали слабые лучики надежды. Ричард хорошо усваивал практические советы. Он мог выполнять простые чёткие указания, пока они были достаточно далеки от таких неосязаемых как «правдивое, живое действие». Я убедил его не петь за кулисами. Он научился разворачиваться так, чтобы обращаться к партнеру, одновременно не теряя из виду зрительный зал. Он даже перестал обескураживать внезапными превращениями в робота.
Три дня тяжелой работы и он стал казаться чуть менее нелепым и чуть более опытным. Стал ли он пылким молодым любовником? Был ли он убедителен в роли Пинкертона? Отнюдь.

* (нем.) ну, конечно.
** (нем.) дорогой
*** (ит.) дорогая
**** (нем.) почему?
***** (нем.) ах!