Operaland

Ian Strasfogel


Репетиция, слава тебе господи, наконец-то закончилась. Эгон отвел меня в сторону и сказал:

– Этот тенор – полный швах.

– Да, сыроват. Нет школы. Я проведу с ним несколько персональных занятий.

– Не поможет.

– Ты же знаешь, в своем деле я кое-что понимаю. Думаю, самые вопиющие недостатки исправить можно.

– А то, что он ни разу не вступил вовремя? Не чувствует момент.

– Ну, это уже по твоей части, Эгон.

– По моей. Но у человека проблемы с чувством ритма.

«Кто бы говорил, дружище», – подумал я, а вслух произнес:

– Да ладно тебе. Первая репетиция. Дай парню шанс, есть время все исправить.

– Здесь и тысячи лет не хватит.

– Эгон, дорогой, где же наш природный оптимизм?

– Нет у меня вашего оптимизма. Я из Вены.

Дирижер он был так себе, а вот его своеобразное чувство юмора мне нравилось. Я повторил, что не следует лишать беднягу такого шанса. Эгон был настроен скептически, а Полина, которая внимательно нас слушала, принялась восторженно описывать недавнюю поездку в Брюссель, где ее партнером в «Мадам Баттерфляй» был «великолепный» Хорхе Альворадо. Молодой мексиканец, шести футов ростом, с голосом «теплым, как неаполитанское солнце».

– Я все понимаю, дорогая, – сказал я. – Но это только первая репетиция.

– Еще одна в том же духе, и мы уходим.

– В смысле, уходите совсем? Вы же подписали контракты?

– На вечер художественной самодеятельности мы не подписывались. Я не собираюсь убиваться на репетициях ради того, чтобы потешить самолюбие какого–то продавца обуви.

– Вообще-то Ричард продает автомобили.

– Это еще хуже, – вмешался Эгон. – Он отравляет атмосферу. Таким не место в опере.

– Эгон, я серьезно: нам всем нужно набраться терпения.

– Почему, собственно?

– Во-первых, контракты. Во-вторых, ближе к концу у Ричарда и правда стало получаться чуть лучше.

– «Лучше» не значит «хорошо», – ответила Полина.

– В таком случае, идите к руководству прямо сейчас, пока есть время найти замену.

– Майн гот, к Дженнингсу, этому идиоту?! Он же в нашем деле ничего не понимает.

Эгон был прав. Роджера Дженнигса наняли директором оперы Калгари по той простой причине, что ранее он обеспечивал стабильную прибыль местной зерновой компании. Попечительский совет, в своей безграничной мудрости решил, что Роджер сделает то же самое для оперы. От иллюзий они вскоре избавились, а бездарный менеджер остался.

– Как бы на замену он не нашел кого-нибудь еще хуже, – сказал Эгон.

– Увы, вполне возможно.

– И что же нам делать? – спросила Полина.

– А давайте так: в ближайшие дни мы сосредоточимся на втором акте – там тенор не нужен, а я в это время проведу с Ричардом несколько интенсивных занятий. Кто знает? Может, случится чудо.

– Сомневаюсь, – сказала Полина.

На самом деле, перспективы этих занятий меня всерьез пугали. Как, черт возьми, мне удастся превратить нескладного мужчину средних лет в молодого героя-любовника?

Любое замечание Ричард воспринимал в штыки, и не из вредности вовсе, гонора в нем никакого не было – просто не понимал, чего от него хотят. Он брал только уроки вокала и музыки. Об основах сценического движения, актерском мастерстве как дисциплине, представления не имел. То, что для непосвященного банальное лицедейство, на самом деле вещь довольно сложная и тонкая – можно сказать, наука. Ею нельзя овладеть в одночасье. Я пытался втолковать Ричарду, что актерская игра – по сути, рефлексия. Нужно просто раствориться в ситуации и реагировать на происходящее естественным образом. Для него это был темный лес. Он все равно скатывался в позирование и позерство. Я страстно желал – жаждал! – хотя бы краткого мгновения естественности, органичности. Увы, совершенно напрасно.

Во мраке безысходности, однако, мелькнул слабый лучик надежды. Оказалось, гораздо лучше Ричард воспринимает практические советы. Если инструкции были простыми и четкими, он им следовал. Но до тех пор, пока они не касались таких эфемерных понятий, как «органичность», «естественность поведения». Пара замечаний – и он перестал напевать за кулисами. Освоил некоторые приемы, которые позволяют создать у зрителя впечатление, что певец обращается к партнеру – хотя на самом деле поет в зал. Даже избавился от этой своей дикой привычки двигаться иногда словно робот.

После трех дней напряженной работы Ричард выглядел уже не таким безнадежным. Но стал ли он похож на пылкого молодого влюбленного? Был ли его Пинкертон убедителен? О, нет.