Когда репетиция наконец подошла к концу, Игон отвел меня в сторонку.

— Этот тенор совершенно ужасен, — сказал он.

— Он сыроват и плохо подготовлен. Я позанимаюсь с ним отдельно.

— Это не поможет.

— Ты знаешь, я довольно умен. Думаю, что смогу исправить некоторые из самых серьезных его ошибок.

— А что насчет вступлений, в которые он не попадает, и недостатка утонченности? Что ты сделаешь с этим?

— Я думал, это по твоей части, Игон.

— Na ja, но этому мужчине настолько не хватает слуха, что он даже не попадает в ритм.

Игону тоже плохо удавалось держать темп, но я решил не напоминать ему об этом.

— Ладно-ладно, это ведь только первая репетиция. Дай ему шанс; он научится.

— Ему на это и миллиона лет не хватит, ему не хватит вечности!

— Lieber Игон, куда пропал твой врожденный оптимизм?

— У меня его и не было никогда. Я из Вены.

Возможно, мне не сильно нравилось его неуклюжее дирижирование, но я был вполне доволен его суховатым чувством юмора. Я повторил, что нам надо дать бедному мужчине шанс. Игон смотрел на меня скептически, а Полина, которая прислушивалась к каждому нашему слову, начала нахваливать своего последнего партнера по Мада́м Баттерфля́й в Брюсселе, где она пела вместе с потрясающем молодым мексиканцем Хорге Алворадо: ему еще не исполнилось и тридцати, ростом он достигал шести футов, а голос его был теплее неаполитанского солнца.

— Это прекрасно, cara, — сказал я. — Но это только первая наша репетиция.

— Еще одна такая репетиция, и мы уезжаем, — ответила она.

— В смысле уезжаете и отменяете шоу? Что насчет ваших контрактов?

— Мы не подписывались на участие в концерте для новичков. Вы не можете ожидать, что я буду репетировать до потери дыхания только для того, чтобы потешить какого-то продавца обуви.

— Машин. На самом деле он продает машины.

— Еще хуже. Он загрязняет атмосферу, — сказал Игон. — Ему не место в опере.

— Игон, нам действительно нужно проявить терпение.

— Warum?

— Для начала, потому что мы подписали контракты. К тому же к концу репетиции Ричард уже справлялся немного лучше.

— Лучше не всегда значит хорошо, — ответила Полина.

— Если ты и впрямь так думаешь, то лучше поговори с начальством сейчас, когда еще есть время найти кого-нибудь на замену.

— Ach, этот идиот Дженнингс ничего не понимает.

В словах Игона есть доля правды. Роджера Дженнингса наняли в качестве директора Калгарийского оперного театра только потому, что он помог местной зерноперерабатывающей компании увеличить прибыль. Совет попечителей — руководствуясь своей безграничной мудростью, не иначе, — решил, что он то же самое провернет и с театром. Вскоре их заблуждения были развеяны, и они надолго застряли с посредственным руководителем.

— Боюсь, что, если мы обратимся к Дженнингсу, он найдет нам кого-то еще хуже, — сказал Игон.

— Ага, такой риск существует.

— Тогда что нам делать? — спросила Полина.

— Может, поступим вот как? На несколько следующих дней мы сосредоточимся на втором акте, где нам не нужен тенор, а я пока усердно позанимаюсь с Ричардом. Кто знает, возможно, случится чудо.

— Или не случится, — отозвалась Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом наполнила меня ужасом. Как, во имя господа, мне превратить неумеху средних лет даже в близкое подобие молодого офицера из оперы Пуччини?

Ричард противился мне каждую секунду наших занятий, но не из-за высокомерия и желания делать все наперекор, а потому что был совершенно не обучен. Он брал только уроки пения и музыки, но ничего не знал ни об актерском мастерстве, ни о сценических движениях. Но пускай непосвященный наблюдатель ничего сложного в работе актера не увидит, на самом деле это сложная и тонкая наука. Ею нельзя овладеть за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что игра в театре подобна реальной жизни, и актеру нужно всего лишь раствориться в предложенной сцене и реагировать естественно, но это оказалось выше его понимания. Он все равно продолжал позировать. Я ждал — умирал от желания увидеть хоть мгновение достоверного, реалистичного поведения. Зря, все зря.

Но даже в мою трясину отчаянья проникло несколько слабых лучиков света. Ричард неплохо усваивал конкретные советы. Он мог следовать ясным и простым инструкциям, если, конечно, я не требовал от него таких нематериальных концепций, как «достоверное, реалистичное поведение». Мне удалось научить его петь в зал, а не в карманы сцены. Он понял, как повернуться так, чтобы казалось, будто он обращается к партнеру, но при этом продолжать взаимодействовать с публикой. Даже его сбивающая с толку привычка двигаться, словно робот, осталась позади.

После трех дней упорной работы он уже не казался таким сырым и неуместным на сцене. Был ли он похож на молодого пылкого любовника? Достаточно ли убедительно изображал Пинкертона? Едва ли.