Иан Страсфогель «Операленд»

Когда репетиция, пускай нервно и неуверенно, но всё же закончилась, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:

– Этот тенор просто ужасный.

– Он незрелый. Не обучен как следует. Нужно его натаскать.

– Не поможет.

– У меня есть опыт, вообще-то. Думаю, получится убрать очевидные недостатки.

– У него вступления не выходят, всё слишком грубо. Что ты с этим поделаешь?

– Мне казалось, это твоя епархия, Эгон.

– На я, но этот тип настолько немузыкальный, что даже темп не улавливает. – Вообще-то Эгон грешил тем же, но я решил не усугублять.

– Ой, да ладно, это ж первая репетиция. Ему просто нужно потренироваться, и всё получится.

– Не получится и за миллион лет, никогда в жизни.

– Либер Эгон, куда делся твой прирождённый оптимизм?

– У меня его и не бывало никогда. Я же из Вены.

Может, мне и не нравилось, как неуклюже он дирижирует, но его странноватые шутки всегда меня веселили. Я повторил, что нужно дать бедняге хотя бы шанс. Всем своим видом Эгон выражал скептицизм, и Полина, которая слышала каждое слово, тут же начала восторженно вещать, как она участвовала в новой постановке «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе вместе с великолепным молодым мексиканцем Хорхе Альворадо, ростом метр восемьдесят, нет ещё и тридцати, а голос у него тёплый-тёплый, как неаполитанское солнце.

– Всё это, конечно, прекрасно, кара мия, – сказал я. – Но ведь это же только первая репетиция.

– Ещё одна такая, и мы уходим, – ответила она.

– Уходим? В смысле – собираетесь уйти из представления? А контракты как же?

– Мы не подписывались на детский утренник. Я не собираюсь репетировать до бесконечности, только бы угодить какому-то продавцу обуви.

– Вообще-то, машин. Он автомобили продаёт.

– Ещё хуже. Он вносит вклад в загрязнение атмосферы, – сказал Эгон. – Ему вообще не место в опере.

– Терпимее нужно быть, Эгон.

– Варум?

– По контракту. И потом, у Ричарда, кажется, стало лучше получаться к концу репетиции.

– Лучше не всегда значит хорошо, – ответила Полина.

– Если вы на самом деле так считаете, поговорите с руководством прямо сейчас, чтобы успеть найти замену.

– Ай, Дженнингс же идиот, он дальше своего носа не видит.

Эгон был прав. Роджера Дженнингса поставили директором оперного театра в Калгари, потому что он помог заработать местному зернохранилищу. Совет попечителей, преисполнившись бесконечной мудрости, несомненно, решил, что он проделает то же самое и с оперой. Вскоре они в этом разуверились, а посредственный управленец остался при своей должности.

– Что-то совсем не хочется говорить с Дженнингсом, – сказал Эгон. – Он подсунет нам кого-нибудь ещё похуже.

– Скорее всего, как ни прискорбно.

– Так что же нам делать? – спросила Полина.

– А вот что. Мы несколько дней порепетируем второй акт, там тенор не нужен, а тем временем я хорошенько позанимаюсь с Ричардом. Кто знает? Может, случится чудо.

– А может и нет, – сказала Полина.

Грядущие занятия с Ричардом вселяли в меня ужас. Каким образом я собрался придать неуклюжему увальню среднего возраста хотя бы слабое сходство с молодым любовником из произведения Пуччини?

Ричард сопротивлялся на каждом шагу, но не из-за высокомерия или назло, а потому, что был совершенно не обучен. Он брал только уроки по вокалу и музыке, а на актёрское мастерство и сценическое движение никогда не ходил. А ведь актёрское мастерство, которое непосвящённым может показаться очень лёгким – сложная дисциплина, ухватить суть которой очень непросто. За вечер её не освоить. Я пытался убедить Ричарда, что актёру нужно реагировать на партнёров по сцене, целиком раствориться в ситуации и вести себя в ней естественно, но у него это просто в голове не укладывалось. Он всё время красовался и позировал. Я жаждал – до зубовного скрежета – ухватить краткий миг настоящего, реалистичного поведения. Но тщетно, увы, всё было тщетно.

Когда я уже готов был провалиться в пучину отчаяния, вдруг забрезжил слабый лучик надежды. Практические советы Ричард воспринял на удивление неплохо. Он чётко следовал простым указаниям, пока они не касались таких эфемерных материй, как «настоящее, реалистичное поведение». Я отучил его петь в небеса. До него дошло, что нужно обращаться к партнёру, когда выступаешь перед публикой. У него даже пропали эти его резкие движения, как у робота, которые всегда появлялись внезапно и приводили меня в полное недоумение.

Через три дня упорных занятий ощущение, что он такой уж прям неумелый, и роль ему совсем не подходит, чуточку ослабло. Но вот представить его страстным юным любовником? Убедительным в роли Пинкертона? Вообще никак.