Иэн Страсфогель

«Опера-лэнд»


Когда репетиция с грехом пополам доплелась до финала, Эгон отвёл меня в сторону и заключил:

— Этот тенор совершенно невыносим.

— Он же неопытный. Неискушённый. Я преподам ему несколько частных уроков.

— Это не поможет.

— Ума мне, к твоему сведению, не занимать. Думаю, что сумею сгладить его наиболее прискорбные эксцессы.

— А пропущенные вступления, отсутствие утончённости? Как ты справишься с этим?

— Вообще-то мне казалось, за это отвечаешь ты, Эгон.

— Na ja*, но этот парень так немузыкален, что даже в темп не попадает. – Как и мой собеседник, о чём я решил умолчать.

— Спокойно, это лишь первая репетиция. Дай ему шанс; Ричард добьётся успехов.

— Никогда и ни за что.

— Lieber Egon**, где твой врождённый оптимизм?

— Я не оптимист. Я из Вены. — Мне претило несуразное дирижёрство Эгона, однако я ценил его сдержанное чувство юмора.

Я настаивал, что мы должны предоставить бедняге надлежащий шанс. Эгон скептически морщился, а Полина, ловившая каждое слово, ударилась в романтику, поведав о недавней постановке «Баттерфляй» в Брюсселе, где партнёром девушки был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо: метр восемьдесят ростом, ещё не разменявший четвёртый десяток и с голосом тёплым, как неаполитанское солнце.

— Превосходно, cara***, — сказал я. — Но это ведь наша первая репетиция.

— Ещё один такой экземпляр, и мы уходим.

— Уходим, то есть… отменяем, покидаем шоу?.. А как же ваши контракты?

— Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Я что, должна зарепетироваться до смерти, только чтобы ублажить какого-то продавца обуви?

— Вообще-то он продаёт машины.

— Ещё хуже. Значит, он поганит атмосферу, — изрёк Эгон. — Ему абсолютно не место в опере.

— Эгон, нам просто нужно набраться терпения.

— Warum****?

— Во-первых, подписанные контракты. А кроме того, Ричард, похоже, и впрямь немного продвинулся за время репетиции.

— «Продвинулся» ещё не значит «усовершенствовался», — возразила Полина.

— Если ты и впрямь так считаешь, тебе надо поговорить с руководством сейчас, пока ещё можно найти замену.

— Ах, этот идиот Дженнингс! Он же ни в чём не смыслит.

Эгон был прав. Роджера Дженнингса наняли директором оперы в Калгари после того, как он помог извлечь прибыль местной зерновой компании. Несомненно, члены совета попечителей в своей бесконечной мудрости решили, что ему удастся провернуть тот же фокус и с оперным театром. Вскоре они разуверились в этой идее — но остались с посредственным управляющим.

— Боюсь, — сказал Эгон, — если мы сообщим об этом Дженнингсу, он раздобудет нам кого-то ещё хуже.

— Очень может статься, увы.

— Так что же нам делать? — спросила Полина.

— Как насчёт такого плана: в ближайшие дни мы сосредоточимся на Втором акте, где тенор не задействован, а я тем временем интенсивно поработаю с Ричардом индивидуально. Кто знает? Может быть, свершится чудо…

— А может быть, и нет, — парировала девушка.

Перспектива частных занятий с Ричардом повергала меня в ужас. Как, черт возьми, я должен превратить этого недотёпу средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу — не потому, что был высокомерен или упрям, а из-за своей абсолютной неподготовленности. Уроки пения и музыки он брал, однако ничего не смыслил в актёрском мастерстве или сценической пластике. А ведь актёрство, каким бы лёгким ни казалось оно непосвящённому, — сложная, пластичная дисциплина. Ею нельзя овладеть в одночасье. Я втолковывал Ричарду, что актёрское искусство есть, по сути, искусство реакции, а всё, что нужно актёру, — уметь раствориться в конкретной ситуации и естественным образом реагировать на неё… но это было ему не по силам. Он упрямо скатывался в клоунаду и позёрство. Я ждал — жаждал — хотя бы малой толики убедительной, реалистичной манеры. Увы и ах, совершенно напрасно.

В топь моего отчаяния всё же проникли робкие лучики света. Практические подсказки Ричард принимал без возражений. Он умел следовать чётким и простым инструкциям — но лишь до тех пор, пока они не затрагивали таких эфемерных мелочей, как «убедительная, реалистичная манера». Я добился того, что он больше не пел для кулис. Он научился принимать такой ракурс, чтобы казалось, что он обращается к партнёру по сцене и одновременно к зрителям. Он даже оставил эти свои обескураживающие вспышки роботоподобной активности.

После трёх дней изнурительной работы он уже не казался столь грубым и неуместным. Но стал ли он молодым пылким любовником? Убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.


*Конечно (нем.)

**Любезный Эгон (нем.)

***дорогая (итал.)

****Зачем? (нем.)