Мир оперы.
Йен Страсфогель, «Мир оперы»

Когда репетиция наконец-то завершилась, Эгон отвёл меня в сторонку и сказал:

— Исполнителя тенора абсолютно невозможно слушать.

— Он неопытен. Его никто не обучал. Я позанимаюсь с ним индивидуально.

— Не сработает.

— Ты же в курсе, я довольно искусен в таком. Думаю, мне по силам избавиться от некоторых его прискорбных эксцессов.

— А с тем, что он вступает не в такт, с отсутствием чуткости? С этим ты что сделаешь?

— Мне казалось, что это скорее твоя работа, Эгон.

— Ну, да, однако этот мужчина немузыкален до такой степени, что не способен придерживаться единого темпа, — прямо как Эгон, но я решил не упоминать об этом.

— Ну же, прошла только одна репетиция. Дай ему шанс, он улучшится.

— Ни за миллион лет, ни за всю вечность этого не произойдет.

— Дорогой Эгон, куда подевался присущий тебе оптимизм?

— Его нет. Я из Венеции, — возможно, мне не нравилось, как неуклюже он дирижировал, однако мне нравилось его своеобразное чувство юмора. Я повторит, что нам действительно стоит дать бедняге шанс. Эгон выглядел скептически, а Полина, ловившая каждое наше слово, начала в поэтических красках расписывать своё последнее выступление в Брюсселе с оперой «Дама Баттерфляй», где её партнёром был неотразимый молодой мексиканец, Хорхе Альворадо, ростом шесть футов, которому ещё не исполнилось тридцати, а его голос был тёплым, как неаполитанское солнце.

— Звучит прекрасно, дорогая, — сказал я. — Но мы провели лишь одну репетицию.

— Ещё одна такая, и мы уходим, — ответила она.

— Под «уходим» ты подразумеваешь отменяем шоу? А что насчёт контрактов?

— Мы не подписывались на вечера самодеятельности. Не надо думать, что я буду до изнеможения репетировать, чтоб просто развеселить какого-то продавца обуви.

— Машин, вообще-то. Он продаёт машины.

— Ещё лучше. Он портит нам всю атмосферу, — сказал Эгон. — Ему совершенно точно нечего делать в опере.

— Эгон, нам действительно надо набраться терпения.

— Ради чего?

— Ради заключенных контрактов, например. Кроме того, Ричард справлялся немного лучше к концу репетиции.

— Лучше совсем не всегда значит хорошо, — ответила Полина.

— Если вы всерьёз так считаете, идите поговорите с руководством сейчас же, пока время позволяет найти замену.

— Ах, этот идиот Дженнигс вообще ничего не понимает, — Эгон не ошибался. Роджер Дженнинг получил должность директора оперы Калгари, потому что в прошлом помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Попечительский совет, обладающий бесконечной мудростью, наверняка решил, что он способен проделать такое же с оперой. Вскоре они разуверились в этом и застряли с посредственным менеджером. — Меня беспокоит идея разговаривать об этом с Дженнингсом, — сказал Эгон. — Он умудрится найти нам кого-то гораздо хуже.

— Увы и ах, такое вполне возможно.

— И что же нам делать? — спросила Полина.

— Что насчёт этого? В течение нескольких дней мы поработаем над Вторым Актом, в котором не требуется тенор, а я в этом время буду усиленно заниматься с Ричардом. Кто знает, вдруг случится волшебство.

— Или не случится, — сказала Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом ввергла меня в состояние ужаса. Каким вообще образом я собираюсь превратить его из неуклюжего мужчины средних лет хотя бы в слабое подобие юного возлюбленного в опере Пуччини?

Ричард сопротивлялся каждому моему шагу, не потому что он был высокомерным или чертовским упрямым, а потому что он был совершенно не обучен. Он брал только уроки вокала и музыки, но не актерского мастерства или сценического движения. А актёрское мастерство, которое хоть и кажется непосвящённым простым занятием, на самом деле сложная, эфемерная область. Невозможно освоить её за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда в том, что актерская игра — это, по сути, реакция на события, что актёру необходимо лишь раствориться в описанной ситуации и естественным образом реагировать на неё, но подобное было выше его сил. Он раз за разом возвращался к кривляньям и карикатурности. Я жаждал — и страдал — за вспышку достоверного, реалистичного поведения. Напрасно, увы и ах, абсолютно напрасно.

В беспросветной трясине моего уныния мелькнули слабые лучи света. Ричард неплохо воспринимал практические советы. Он мог следовать простым и четким инструкциям ровно до тех пор, пока они были далеко от таких эфемерных вещей как «достоверное, реалистичное поведение». Я отучил его петь, обращаясь к кулисам. Он научился наклоняться так, чтобы казалось, будто он обращается к своему партнеру и одновременно к публике. Он даже отказался от тех обескураживающих вспышек роботизированных движений.

Через три дня напряженной работы он выглядел чуть менее необученным и неуместным. Превратился ли он в пылкого юного влюбленного? Был ли он убедительным Пинкертоном? Совершенно точно нет.