Иан Страсфогель «Мир оперы»

Когда репетиция наконец-то подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и сказал:
— Этот тенор совершенно невыносим.
— Его манера исполнения сыровата. Певцу явно не хватает подготовки. Я могу дать ему несколько индивидуальных уроков.
— Это точно не поможет.
— Ты же знаешь, я вполне опытен. Думаю, я смогу сгладить некоторые из его наиболее вопиющих недостатков.
— А его пропуски, отсутствие утонченности? Как ты с этим справишься?
— Я думал, это твоя епархия, Эгон.
— Na ja (ну да (нем.)), но этот человек настолько не музыкален, что даже не может держать темп.
Как вообще-то и Эгон, но я предпочел не упоминать сей факт.
— Ну, ну, это же только первое прослушивание. Дай ему шанс, он может лучше.
— Никогда в жизни, ни за что на свете.
— Lieber Egon (Дорогой Эгон (нем.)), а где же твой врожденный оптимизм?
—У меня его нет. Я из Вены.

Возможно, мне не нравился его ужасный стиль дирижирования, но я точно наслаждался его блестящим чувством юмора. Я настаивал, что мы действительно должны дать бедолаге шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, которая внимательно слушала каждое наше слово, ударилась в лирику и начала рассуждать о своей последней «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где ее партнером был потрясающий молодой мексиканец Хорхе Альворадо, ростом больше 180 см, которому еще не было тридцати и чей голос был теплым, как солнце в Неаполе.
— Все это хорошо,  cara (дорогая (ит.)), — сказал я. — Но это только наша первая репетиция.
— Еще одна в том же духе и можно закрывать лавочку, — ответила она.
— Ты имеешь в виду отмену спектакля, может, ты уйдешь из постановки? А как же контракты?
— Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Я никак не могла представить, что буду репетировать до изнеможения, только чтобы поразвлечь продавца обуви.
— Вообще-то, машин. Он продает машины.
— Еще хуже. Значит, он загрязняет атмосферу, — сказал Эгон. — Ему абсолютно не место в опере.
— Эгон, мы должны быть терпеливыми.
— Warum? (Почему? (нем.))
— Во-первых, мы подписали контракт. Во-вторых, Ричард звучал чуть лучше под конец репетиции.
— Лучше не значит хорошо, — возразила Полина.
— Если ты действительно так считаешь, тебе следует поговорить с руководством прямо сейчас, пока еще есть время найти замену.
— Ach (Ах (нем.)), Дженнингс — идиот, он ничего не понимает.

Эгон был прав. Роджера Дженнингса наняли в качестве директора оперы «Калгари», потому что он помог местной компании, занимающейся хранением зерна, увеличить прибыль. Совет попечителей в их бесконечной мудрости без колебаний решил, что Дженнингс сможет провернуть что-то подобное и в опере. Они быстро разуверились в этой идее, но оказались прочно связаны контрактом с посредственным менеджером.

— Я боюсь представить, что будет, если мы начнем обсуждать вопрос с Дженнингсом, — сказал Эгон. — Он найдет нам кого-нибудь еще хуже.
— К сожалению, это очень вероятно.
— Итак, что же нам делать? — спросила Полина.
— Как вам такая идея? В ближайшие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, в котором тенор не участвует, в то время как я проведу для Ричарда интенсивную серию частных уроков. Может быть, случится чудо.
— А может, и нет, — отметила Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом пугала меня. Как же я смогу превратить неловкого человека средних лет хотя бы в приблизительное подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому что он был высокомерным или зловредным, а просто потому что ему не хватало образования. Он брал уроки только по пению и музыке, а не по актерскому мастерству и сценическому движению. Актерское искусство, каким бы простым оно ни казалось непосвященным, на самом деле сложнейшая, трудно осваиваемая дисциплина. Ему не возможно обучить за один день. Я старался объяснить Ричарду, что актерская игра во многом сводится к реагированию, что все, что нужно сделать актеру, — это потерять «я» в заданных обстоятельствах и вести себя в них естественно, но это было выше его понимания. Он скатывался в рисовку и позерство. Я желал, страстно жаждал хотя бы одного короткого мгновения, когда бы Ричард вел себя убедительно, приближенно к жизни. Но напрасно, к сожалению, совершенно тщетно.

В моей пучине отчаяния, однако, еще тлели несколько угольков надежды. Ричард довольно хорошо схватывал практические советы. Он мог следовать четким и простым указаниям, до тех пор пока речь не заходила о таких неосязаемых нюансах как «достоверное, приближенное к жизни поведение». Я отучил Ричарда направлять звук в кулисы. Теперь он умел стоять под таким углом, что, обращаясь к партнеру, он пел и для зрительного зала. Ричард даже забросил приводящие в недоумение вспышки хаотичной, автоматизированной двигательной активности.

После трех дней тяжелой работы он казался чуть менее не оттесанным и выбивающимся из постановки. Был ли он пылким молодым любовником? Убедительным Пинкертоном? До этого было еще далеко.