Иан Страсфогель «Операленд»


Когда репетиция с горем пополам закончилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

— Тенор решительно не годится.

— У него нет опыта, нет музыкального образования. Я с ним отдельно позанимаюсь.

— Это не поможет.

— У меня же опыт весьма большой. Думаю, самые досадные промахи я ему помогу исправить.

— Он пропускает вступления, его техника простовата. Что вы тут сделаете?

— Эгон, полагаю, это по вашей части.

— Na ja, но этот человек настолько немузыкальный, что даже не держит темп.

«Как и вы», — подумал я, но вслух предпочел не говорить.

— Ну, будет вам, это лишь первая репетиция. Дайте ему шанс, он подтянется.

— Исключено, имей он даже все время мира.

— Lieber Egon, где же ваш природный оптимизм?

— Я из Вены, у меня его нет.

Мне не очень нравилось, как Эгон дирижировал, у него были слишком неловкие руки, но его сдержанное чувство юмора доставляло мне явное удовольствие. Я повторил, что мы просто обязаны дать бедняге шанс, которого он заслуживает. Эгон сомневался, а Полина, которая внимательно слушала наш разговор, принялась восторженно вспоминать свою последнюю Баттерфляй в Брюсселе, где ее партнером был шикарный молодой мексиканец, Хорхе Альворадо, выше ста восьмидесяти, младше тридцати, горячее неаполитанского солнца.

— Все это прекрасно, cara, — сказал я. — Но прошла только первая репетиция.

— Такая же вторая, и мы уйдем, — ответила она.

— То есть отмените выступление, покинете спектакль? А ваши контракты?

— Мы не соглашались на вечер самодеятельности. Не ждите от меня бесконечных репетиций ради того, чтобы продавец обуви стал лучше петь.

— Ричард продает машины.

— Это еще хуже. Он портит атмосферу, — сказал Эгон. — Ему совершенно не место в опере.

— Эгон, мы обязаны набраться терпения.

— Warum?

— По контракту, например. Кроме того, к концу репетиции Ричард держался немного лучше.

— Лучше не значит хорошо, — сказала Полина.

— Если вы убеждены в этом, поговорите с руководством сейчас, пока есть время найти замену.

— Ach, Дженнингс — идиот, он ничего не понимает. — Эгон был прав. Роджера Дженнингса пригласили на должность директора «Калгари-опера» благодаря тому, что с его помощью местное зернохранилище стало приносить доход. Совет попечителей в своей несомненной и бесконечной мудрости подумал, что Роджер сделает это и для театра. Вскоре попечители поняли, что их представления были ложными и что они остались с посредственным администратором. — Боюсь, если с ним заговорить о теноре, он найдет кого-то еще хуже.

— Увы, это вполне возможно.

— Что же нам делать? — спросила Полина.

— Как вам такой вариант: в следующие дни мы репетируем второе действие, где тенор не участвует, а я тем временем проведу для Ричарда несколько интенсивных уроков. Кто знает, может, случится чудо.

— Или нет, — сказала Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом наполняла меня ужасом. Каким же образом я мог превратить неуклюжего мужчину средних лет в молодого героя-любовника, хотя бы его бледное подобие?

Ричард слушал меня и все делал по-своему, не из упрямства или самонадеянности, а потому что был совершенно неподготовленным. Он учился только пению и музыке, но никогда не брал уроки актерского мастерства или сценического движения. Непосвященным игра в театре кажется легким делом, но она требует воображения и непростого, длительного тренинга. Невозможно стать мастером в одночасье. Я пытался втолковать Ричарду, что в основе актерского искусства лежит действие, что нужно забыть о себе, раствориться в предлагаемых обстоятельствах и реагировать на них естественным образом, но ему это было не по силам. Его поза вновь становилась искусственной, а жесты механическими. Я страстно — мучительно — желал одного подлинного, живого движения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.

В трясину моего отчаяния проникали редкие лучи света. Ричард довольно легко осваивал практические приемы. Он мог выполнять простые и ясные указания, если они не касались такой эфемерной идеи, как «подлинное, живое движение». Я убедил его не смотреть в кулисы: раньше он вставал на сцене боком, будто обращается к партнеру, тогда как петь нужно для зрителей. У него даже прекратились приступы хаотичных нелепых движений.

Через три дня тяжелой работы он казался чуть менее неопытным и неуместным. Стал ли он пылким молодым любовником? Впечатляющим Пинкертоном? Отнюдь.