Иэн Штрасфогель

Страна оперы

Когда репетиция наконец-то подошла к громкому финалу, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:
- Этот тенор совершенно безнадёжен.
- Он сырой и неотшлифованный. Я намерен дать ему несколько частных уроков.
- Это не поможет.
- Я в этом разбираюсь, ты же знаешь. Думаю, что сведу к минимуму недостатки.
- А вступление не вовремя, отсутствие утончённости? Что ты сделаешь с этим?
- Мне казалось, что это по твоей части, Эгон.
- Na ja (Ладно(нем).Но этот человек совершенно не имеет музыкального слуха, он не попадает в такт.
Как и Эгон, но я промолчал.
- Ну-ну, это только первая репетиция. Дай ему поимпровизировать.
- Ни миллион лет, ни целую вечность.
- Lieber Egon(Дорогой Эгон(нем.), где же твой природный оптимизм?
- У меня его нет, я из Вены.
Возможно, меня не устраивало его неуклюжее дирижирование, но я оценил его плоский юмор. Я повторил, что нам действительно нужно дать бедняге ещё один шанс. Эгон был настроен скептически, а ловящая каждое наше слово Полина начала поэтический рассказ о недавней «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где её партнёром был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо. Шести футов ростом, ещё нет тридцати — и с голосом, тёплым, как неаполитанское солнце.
- Всё это прекрасно и складно, cara (Дорогая (исп.). - сказал я. - Но это только первая репетиция.
- Если это ещё раз повторится, мы уйдём, - ответила она.
- Уйдём? Отменим всё и покинем шоу? А как же контракты?
- Мы не договаривались о любительских концертах Я не собираюсь репетировать на износ ради потехи торговца обувью.
- На самом деле, он продаёт машины.
- Ещё хуже. Он отравляет воздух, - сказал Эгон. - Ему не место в опере.
- Эгон, нам действительно нужно терпение.
- Warum (Почему (нем.)?
- Во-первых, подписаны контракты. К тому же, Ричард ближе к концу репетиции стал работать лучше.
- Лучше не всегда значит хорошо, - ответила Полина.
- Если ты так считаешь, то поговори с руководством, пока ещё есть возможность найти замену.
- Ах, этот идиот Дженнингс, он же ничего не понимает!
Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором Калгари Оперы, потому что он помог местной зерновой компании получить прибыль. Попечительский совет, в своей бесконечной мудрости, без сомнения, подумал, что он мог бы сделать то же самое и для оперы. Вскоре они разуверились в этой идее и остались с посредственным менеджером.
- Я боюсь обсуждать это с Дженнингсом, - сказал Эгон. - Он нам может подсунуть кого похуже.
- Увы, это вполне реально.
- И что нам делать? - спросила Полина.
- Как вы смотрите на это? В ближайшие дни сосредоточимся на втором акте, где тенор не требуется. А я пока дам Ричарду несколько полноценных уроков. Может, случится чудо?
- А может, и нет, - сказала Полина.
Перспектива частных занятий с Ричардом переполняла меня ужасом. Как, чёрт возьми, я намеревался превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в некое подобие молодого возлюбленного у Пуччини?
Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, но не потому, что он был высокомерным или вредным, а по причине совершенной неподготовленности. Он брал только уроки пения и музыки, но не актёрского мастерства и сценического движения. А актёрское мастерство, каким бы лёгким оно ни казалось непосвящённому, - это сложная и тонкая дисциплина. Этим нельзя овладеть в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что актёрская игра - это, по сути, рефлексия, что всё, что актеру действительно нужно сделать - раствориться в предлагаемых обстоятельствах и естественно реагировать на них, но это было выше его сил. Он продолжал позировать и кривляться. Я жаждал – до боли – краткого мгновения достоверного, реалистичного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.
В моём тёмном царстве мелькнуло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринял практические рекомендации. Он мог следовать чётким и простым инструкциям, пока они не касались таких нематериальных вещей, как «заслуживающее доверия, реалистичное поведение». Я уговорил его перестать петь за кулисами. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнёру, одновременно проецируясь на публику. Он даже избавился от этой внезапной заторможенности.
После трёх дней напряжённой работы он казался менее неотёсанным и был в своей тарелке. Был ли он пылким молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.