Едва репетиция закончилась, Эгон отвел меня в сторонку и сказал:
- Этот тенор совершенно невыносим.
- Да, он плохо подготовлен. Он неопытен. Я позанимаюсь с ним.
- Это не поможет.
- Знаешь, кое в чем я разбираюсь. Думаю, смогу свести к минимуму его самые нелепые выходки.
- А пропущенные вступления, отсутствие артистичности? С этим ты что сможешь сделать?
- Эгон, я думал, это по твоей части.
- Na ja, но этот человек настолько немузыкален, что даже не в состоянии держать темп.
Как и сам Эгон, но я не стал упоминать об этом.
- Да ладно, это только первая репетиция. Дадим ему шанс; он исправится.
- Никогда во веки веков.
- Lieber Эгон, где твой природный оптимизм?
- Не имею такого. Я вЕнец.
Возможно, его дирижирование, мне и не нравилось, но вот сдержанное чувство юмора приводило в восторг.

Я еще раз повторил, что мы должны дать бедняге шанс. Эгон скептически смотрел, а Полина, которая внимательно слушала наш разговор, начала в красках расписывать свою последнюю «Баттерфляй» в Брюсселе, где ее партнером выступал прекрасный молодой мексиканец Хорхе Алворадо, шести футов ростом, двадцати с лишним лет, с голосом теплым, как Неаполитанское солнце.

- Все это замечательно, cara, - сказал я, - но у нас была только первая репетиция.
- Еще одна такая, и мы уходим, - заявила она.
- Уходите? То есть отменяете, бросаете выступление? А как же ваши контракты?
- Мы не подписывались на концерт самодеятельности. И я не собираюсь загнать себя до смерти на репетициях ради этого торговца башмаками.
-Автомобилями. Он торгует автомобилями.
- Тем более. Его машины загрязняют атмосферу, - сказал Эгон. Такому человеку не место в опере.
- Эгон, нам нужно набраться терпения.
- Warum?
- Потому что мы подписали контракты. И вообще, кажется, под конец репетиции у Ричарда, стало получаться лучше.
- Лучше не всегда означает хорошо, - заметила Полина.
- Если вы и вправду так настроены, поговорите с руководством, пока еще не поздно найти замену.
- Ach, этот идиот Дженнингс ничего не соображает.

Эгон говорил правду. Роджера Дженнингса назначили директором оперы Калгари лишь потому, что когда-то он помог увеличить доход местной компании по хранению зерна. Совет попечителей с его безграничной мудростью, решил, что этот человек сумеет сделать то же самое и для оперы. Вскоре мудрецы поняли, что просчитались и были вынуждены иметь дело с посредственным руководителем.

- Боюсь, что если мы обратимся к Дженнингсу, - сказал Эгон, - он найдет нам кого-нибудь еще хуже.
- Увы, такое возможно.
- И что нам теперь делать? – спросила Полина.
- Давайте так. Следующие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, где не задействован тенор. В это время я позанимаюсь с ним в частном порядке. Кто знает? Может, чудо свершится.
- А может, нет, - возразила Полина.

Перспектива занятий с Ричардом приводила меня в ужас. Как, ради всего святого, превратить неловкого мужчину средних лет хотя бы в жалкое подобие молодого любовника – героя оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу. Не потому что был высокомерен или склонен к пререканиям, а потому что абсолютно ничего не умел. Он обучался только пению и музыке, но понятия не имел об актерском мастерстве и сценическом движении. А ведь актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, в действительности сложная, гибкая дисциплина. Ее нельзя освоить в одночасье. Я пытался донести до Ричарда, что актерская игра в сущности своей – это реакция; все, что требуется от актера – целиком погрузиться в ситуацию и естественно на нее реагировать, но это было выше его понимания. Он все время скатывался до позирования и позерства. Я жаждал хоть на миг увидеть его естественную, убедительную игру. Но, увы, совершенно напрасно.

И все же несколько слабых лучиков света озаряли мое болото отчаяния. Ричард довольно хорошо внимал практическим советам. Ему удавалось следовать простым и ясным инструкциям до тех пор, пока они не затрагивали понятия «естественная, убедительная игра».

Я отучил его петь в пространство за кулисами. Теперь он поворачивался так, чтобы, обращаясь к своему партнеру, одновременно быть лицом к публике. И даже избавился от этих странных приступов, когда его движения вдруг становились похожими на поведение робота.

После трех дней упорной работы, Ричард держался более непринужденно и естественно. Но был ли он страстным молодым любовником? Был ли убедительным Пинкертоном? Отнюдь.