Оперленд

Иан Страсфогель ‘Оперленд’


Когда репетиция, наконец, подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и сказал:
— Этот тенор совершенно невозможен.
— Он грубый. Он не обучен. Я проведу с ним несколько индивидуальных уроков.
— Это не поможет.
— Знаешь, я довольно умен. Я думаю, что смогу уменьшить некоторые из его наиболее прискорбных эксцессов.
— А пропущенные входы, отсутствие утонченности? Что ты можешь с этим поделать?
— Я скорее думал, что это по твоей части, Эгон.
— Na ja [нем. Ну конечно], но этот человек настолько немузыкален, что даже не держит темп.

Эгон тоже, но я предпочел не упоминать об этом.


— Ну ну, это же всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.
— Никогда за миллион лет, никогда за целую вечность.
— Lieber [нем. Дорогой], Эгон, где же твой врожденный оптимизм?
— У меня его нет. Я венец.


Возможно, мне и не нравилось его неуклюжее дирижирование, но то что мне действительно нравилось, так это его сдержанное чувство юмора. Я повторил, что мы действительно должны дать бедняге должный шанс. Эгон выглядел скептически, а Полина, которая ловила каждое наше слово, начала поэтично рассказывать о своей последней арии Баттерфляй в Брюсселе, где ее партнером был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо, шести футов ростом, которому еще не исполнилось тридцати, с голосом, теплым, как неаполитанское солнце.


— Все это прекрасно, cara [ит. дорогая], — сказал я. — Но это только наша первая репетиция.
— Еще одна такая же, и мы уходим, - ответила она.
— Собираетесь, отменить, то есть покинуть шоу? А как насчет ваших контрактов?
— Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Нельзя ожидать, что я буду репетировать до смерти только для того, чтобы ублажить какого-то продавца обуви.
— Вообще-то, машины. Он продает машины.
— Это еще хуже. Он загрязняет таким образом атмосферу, — сказал Эгон. — Ему абсолютно не место в опере.
— Эгон, мы действительно должны быть терпеливыми.
— Warum [нем. Почему]?
— Подписанные контракты, во-первых. Кроме того, Ричард, похоже, действительно стал немного лучше ближе к концу репетиции.
— Лучше не всегда означает хорошо, — ответила Полина.
— Если вы действительно так считаете, вам следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.
— Ach [нем. Но], этот идиот Дженнингс, ничего не понимает.


Эгон был прав. Роджер Дженнингс был нанят директором оперы Калгари, потому что он помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Совет попечителей, в своей бесконечной мудрости, без сомнения, подумал, что он мог бы сделать то же самое для оперы. Вскоре они разуверились в этой идее и остались с посредственным менеджером.


— Я беспокоюсь, что если мы поднимем этот вопрос с Дженнингсом, — сказал Эгон. — Он найдёт нам кого-то еще хуже.
— Увы, такая возможность существует.
— Итак, что же нам делать? — спросила Полина.
— Как насчет этого? Следующие несколько дней мы сосредоточимся на Втором акте, для которого не требуется тенор, в то время как я проведу с Ричардом несколько интенсивных индивидуальных занятий. Кто знает? Может быть, случиться чудо.
— А может, и нет, — сказала Полина.


Перспектива частных сеансов с Ричардом наполнила меня ужасом. Как, черт возьми, я собирался превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника Пуччини?


Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому, что он был высокомерен или несговорчив, а потому, что он был совершенно неподготовлен. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерского мастерства и не сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, - это сложная, непостоянная дисциплина. Этим нельзя овладеть в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра - это, по сути, реакция, что все, что актеру действительно нужно сделать, это раствориться в данной ситуации и естественно реагировать на нее, но это было выше его сил. Он продолжал возвращаться к позированию и позерству. Я жаждал – до боли – мгновения понимания и естественного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.


Но в моей трясине уныния промелькнуло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, пока они оставались подальше от таких нематериальных вещей, как “правдоподобное и реалистичное поведение”. Я уговорил его перестать петь за кулисами. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнеру, одновременно проецируясь на публику. Он даже отказался от этих ошеломляющих вспышек роботизированной активности.


После трех дней напряженной работы он казался немного менее грубым и неуместным. Был ли он пылким молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? От этого он был довольно далек.