Иан Штрасфогель, «В мире оперы»


Когда мы с божьей помощью дотянули до конца репетиции, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:
– Его тенор никуда не годится.
– Он новичок, а не профессионал. Я проведу с ним несколько индивидуальных репетиций.
– Это не поможет.
– Я достаточно компетентен, знаешь ли. Думаю, я смогу уменьшить количество его прискорбных эксцессов.
– А пропущенные вступления и недостаточную утончённость? Что ты собираешься делать с этим?
– Я думал, это по твоей части, Эгон.
– Да уж, этот мужчина настолько далёк от музыки, что даже не попадает в такт, – Эгон, собственно, тоже грешил этим, но я решил об этом умолчать.
– Ну–ну, это всего лишь первая репетиция, дай ему шанс. Он исправится.
– Никогда в жизни.
– Дорогой Эгон, где же твой врождённый оптимизм?
– У меня его нет. Я ве́нец, – я мог недолюбливать его нелепое дирижирование, но мне всегда очень нравилось его уникальное чувство юмора. Я повторил, что мы должны дать бедняге шанс. Эгон держался скептически, а Полина, которая ловила каждое наше слово, стала в красках описывать свою последнюю поездку в Брюссель, где ее партнёром был представительный молодой мексиканец – Джордж Альфорадо, под два метра ростом, моложе тридцати, с голосом, горячим, как неаполитанское солнце.
– Это всё замечательно, дорогая, – сказал я. – Но это всего лишь наша первая репетиция.
– Ещё одна такая – и мы уйдём, – заявила она.
– Уйдёте, то есть отмените, покинете постановку? А как же ваши контракты?
– Мы не записывались на вечер самодеятельности. Я не собираюсь репетировать до смерти только чтобы порадовать какого–то продавца обуви.
– Машин. Он продаёт машины.
– Это ещё хуже. Он загрязняет атмосферу, – сказал Эгон. – Ему совсем не место в опере.
– Эгон, нам действительно нужно проявить терпение.
– Почему?
– Во–первых, подписанные контракты. Кроме того, Ричард, кажется, пел лучше к концу репетиции.
– Лучше не всегда означает хорошо, – возразила Полина.
– Если вы действительно так считаете, вам лучше поговорить с руководством сейчас, пока ещё есть время найти замену.
– Да этот идиот Дженнингс ничего не понимает, – Эгон был прав. Роджер Дженнингс получил должность директора Оперы Калгари, потому что увеличил прибыльность местного предприятия по хранению зерна. Умудрённый попечительский совет, несомненно, подумал, что он провернёт то же самое и с оперой. Но очень скоро они разуверились в этом и остались с посредственным руководителем.
– Я боюсь, что если мы обсудим это с Дженнингсом, – сказал Эгон, – он найдёт нам кого похуже.
– Увы, это действительно возможно.
– И что же нам тогда делать? – спросила Полина.
– Что если следующие несколько дней мы поработаем над Вторым Актом, в котором нет тенора, пока я провожу для Ричарда усиленные индивидуальные репетиции? Вдруг произойдёт чудо?
– Или не произойдёт, – добавила Полина.


Перспектива индивидуальных репетиций с Ричардом наводила на меня ужас. Как, чёрт возьми, я должен превратить несуразного мужчину средних лет в хотя бы слабое подобие молодого любовника Пуччини?


Ричард препятствовал мне на каждом шагу, но не потому что он был высокомерен или чрезмерно упрям, а потому что он был совершенно неопытен. Он брал только уроки пения и музыки, но не актёрского мастерства или сценического движения. Актёрское мастерство, каким бы лёгким оно не казалось непосвящённым, это сложная и обманчивая дисциплина. Её нельзя освоить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актёрская игра – это, по сути, реакция, и всё, что нужно делать актёру, это естественно реагировать на ситуацию, но это было выше его сил. Он то и дело возвращался к позированию. Я до боли жаждал краткого момента достоверного, естественного поведения, но, увы, тщетно.


В моём унынии всё же блеснула слабая надежда. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать простым и хорошо понятным инструкциям, пока они были далеки от «правдоподобного, реалистичного поведения». Я заставил его прекратить петь за кулисами. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнёру, одновременно работая на публику. Он даже избавился от своих ошеломляющих вспышек роботоподобного движения.


После трёх дней усердной работы он казался уже не таким неопытным и несуразным. Стал ли он пылким любовником? Или убедительным Пинкертоном? Совсем нет.