Когда эта кошмарная репетиция, наконец, закончилась, Эгон отвел меня в сторонку и сказал:
- Тенор никуда не годится.
- У него опыта нет. И образования. Я позанимаюсь с ним.
- Не поможет.
- Вообще, я в таких делах кое-что смыслю и постараюсь научить его играть естественней.
- Да он вступает не вовремя и не чувствует музыку! Что тут сделаешь?
- Если я не ошибаюсь, то это уже по твоей части, Эгон.
- Na ja , он так далек от музыки, что даже темп не соблюдает, - сказал Эгон, как будто сам его когда-то соблюдал. Но об этом я промолчал.
- Ну, не придирайся, прошла только первая репетиция. Пусть попробует, вот увидишь, он научится.
- Не научится даже через миллион лет, всю вечность будет учиться – не научится.
- Lieber Egon , где твой немецкий оптимизм?
- У меня никогда его и не было. Я австриец.
Пусть Эгон и не самый талантливый дирижер, но его сдержанный юмор мне определенно нравится. Я повторил, что бедняге надо дать шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, ловившая каждое наше слово, завела сладкие речи о последней поездке в Брюссель, где она играла «Баттерфляй» вместе с бесподобным молодым мексиканцем Хорхе Альварадо, он шести футов ростом, ему еще нет тридцати, а от его голоса плавишься, как под неаполитанским солнцем.
- Это все чудесно, cara , - остановил ее я, - Но мы провели лишь первую репетицию.
- Еще одна такая репетиция, и мы уйдем, - ответила она.
- Уйдете – в смысле отмените представление, уволитесь? А как же контракты?
- На кружок самодеятельности мы не подписывались, и я не собираюсь репетировать до обморока, только чтобы ублажить какого-то торговца обувью.
- Машинами. Он продает машины.
- Того хуже. Загрязняет окружающую среду, - вставил Эгон. – Не место ему в опере.
- Эгон, надо быть терпимее.
- Warum?
- Во-первых, контракты подписаны. И потом, к концу репетиции Ричард смотрелся уже получше.
- Получше – не значит хорошо, - ответила Полина.
- Раз вы так настроены, поговорите с руководством прямо сейчас, пока еще можно найти замену.
- Ach , этот Дженнингс идиот, он не смыслит ни черта.
Эгон был прав. Роджера Дженнингса наняли руководить Оперой Калгари, потому что он смог сделать прибыльной местную зернохранильную компанию. И, преисполненный бесконечной мудростью, Попечительский совет был, разумеется, уверен, что Дженнингс провернет то же самое и с оперным театром. Пелена вскоре пала с их глаз, а театр остался мучиться с бездарным руководителем.
- Я опасаюсь доводить это дело до Дженнингса, - заметил Эгон. – Он найдет кого еще похуже.
- Не исключено.
- Что будем делать? – спросила Полина.
- Предлагаю план: в ближайшие дни мы будем репетировать второе действие, там не нужен тенор, а я дам Ричарду несколько уроков. Как знать – может, случится чудо?
- Или нет, - добавила Полина.
Занятия с Ричардом наводили на меня панику. Есть ли сила, способная превратить перезрелого недотепу хоть в какое-то подобие молодого любовника из оперы Пуччини?
Ричард противился мне на каждом шагу, и не из гордости или вредности, просто он никогда не учился актерскому мастерству. Он брал уроки пения и музыки, но актерской игре и сценическому движению обучен не был. А надо сказать, что актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященным, дисциплина многогранная, все нюансы тут бывает сложно сразу уловить. Проще говоря, за ночь не освоить. Я пытался внушить Ричарду, что игра – это, по сути, погружение в ситуацию и главное для актера – забыть в этот момент о собственной личности и вести себя естественно, но ему этого было не постичь. Он все равно скатывался к кривлянью и вычурным позам. Бесконечные часы я добивался от него мимолетного проблеска правдоподобной игры. Увы, все тщетно.
И все же в этой пучине отчаяния иногда мерцал бледный лучик света. Ричард вполне воспринимал практические советы. Он выполнял простые и понятные требования без сложных конструкций вроде «правдоподобного, реалистичного поведения». Так, я научил его не петь в сторону кулис. Он выучился вставать так, чтобы, обращаясь к партнеру, петь в зрительный зал. Он даже забыл свою дурацкую привычку двигаться, как робот.