Только что репетиция кончилась, Эгон отвёл меня в сторону:

— Тенор ни в какие ворота…

— Он неопытный. Непрофессионал. Мы отдельно с ним позанимаемся.

— Не поможет.

— Да? Я-то думал, он со мной закидоны оставит.

— И начнёт слышать музыку и вступать вовремя? Так что ли?

— Разве не ты отвечаешь за это, Эгон?

— Na ja [1], но этот тип безнадёжен, он темпа не чувствует.

Прям как Эгон, отметил я про себя.

— Да брось, первая репетиция! Дай ему шанс, он исправится.

— Ни в жизнь. Ни за что на свете.

— Lieber Egon [2], где твой хвалёный оптимизм?

— Не был я оптимистом. Я венец [3].

Пускай Эгона за дирижёрским пультом я ещё недолюбливал, но его извращённое чувство юмора было по мне.

Я повторил, что мы должны дать парню шанс. Полина между тем жадно вслушивалась в наш разговор. Когда Эгон заколебался, она стала воспоминать последние гастроли в Брюсселе, где ей оппонировал молодой мексиканец, Хорхе Альварадо, чертовски хорош собой, метр восемьдесят, ещё нет тридцати, с голосом бархатистым, как небо в Неаполе.

— Это всё очень здорово, cara [4], — сказал я. — Но и репетиция у нас первая.

— То есть будет ещё? Нет, увольте.

— Ты хотела сказать, расторгните соглашения, уберите нас из программы? А контракты?

— Ну на вечер художественной самодеятельности мы не подписывались. Сплю и вижу, как паду жертвой бесконечных прогонов для-ради случайного продавца обуви.

— Машин. Продавца машин.

— Тем хуже. Он к тому же небо коптит, — подал голос Эгон. — В опере ему делать нечего.

— Придётся набраться терпения, Эгон.

— Warum [5]?

— Как минимум за контрактами. А потом, где-то к концу Ричард держался уже молодцом.

— Только держался, — подхватила Полина.

— Нет, раз вы настроены категорично, идите говорите с начальством, пока можно найти замену.

— Ach [6], Дженнингс кретин, что он понимает!

Согласен. Попечительский совет театра знал, что своим безбедным существованием местный агрохолдинг обязан был Роджеру Дженнингсу, и по зрелом размышлении пришёл к выводу, что и на директорском кресле Театра оперы в Калгари Роджер тоже сослужит им службу. Они сильно ошиблись, приняв за амбициозного управленца посредственность.

— Боюсь, если мы положимся здесь на Дженнингса, — сказал Эгон, — он найдёт нам кого похуже.

— Увы, очень может быть.

— Ну и что нам делать?

— План такой: следующие несколько дней вы работаете над вторым актом, там тенор не нужен, в это время Ричард навёрстывает под моим руководством упущенное и, как знать, хватает вдруг звезду с неба…

— Или нет, — заключила Полина.

Предстоящие занятия с Ричардом откровенно меня пугали. Ну и как, бога ради, из средних лет увальня сделать что-то похожее на пуччиниевского повесу?

Ричард сильно меня тормозил. По невежеству, а не из вредности или потому, что был так заносчив. До сих пор он брал лишь уроки музыки и не знал ни как двигаются, ни как играют актёры на сцене. А актёрская игра целая наука вопреки распространённому мнению, о ней не прочтёшь в книжке за ночь. Я внушал ему, что «творить» не равно «притворствовать», что актёру всего и надо предоставить себя предлагаемым обстоятельствам [7] и поддаться им. Но этого Ричард не брал в толк, манерился и манерничал, как уж повелось. Я ждал — нет, я жаждал — хотя б краткой вспышки убедительной, правдоподобной игры. Тщетно. Да что там — без толку!

Но и сия топь уныния [8] озарялась слабым мерцанием. Ричард мотал на ус всё, что я говорил, пока это были простые, конкретные указания, а не абстрактная болтовня об «убедительной, правдоподобной игре». Я отучил петь его из-за кулис. Он изгибался теперь таким образом, чтобы, обращаясь к партнёру, нависать в то же время над зрителем. И что интереснее, перестал блажить и пружинить, точно у его механизма сошёл весь завод.

Через три дня усердной работы он не походил уже на случайно сюда забредшего школяра. Стал ли он юным, пылким угодником? Убедительным Пинкертоном? Куда там!

1. Да (нем.)

2. Эгон, голубчик (нем.)

3. Вероятно, отсылка к повести Вольтера (1694-1778) «Кандид, или Оптимизм» (1759) и лёгшей в её основу оптимистической доктрине немецкого философа Лейбница о нашем мире как «лучшем из миров».

4. дорогая (итал.)

5. Зачем? (нем.)

6. Ой (нем.)

7. Термин Константина Сергеевича Станиславского, важный элемент его актёрской системы.

8. Аллюзия на роман Джона Беньяна (1628-1688) «Путешествие пилигрима в Небесную страну» (1678). Топь Уныния — первое затруднение на пути Христианина к Тесным Вратам.