Иан Страсфогель «Опералэнд»


Едва репетиция худо-бедно подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и сообщил:


— Этот тенор совершенно безнадежен.


— Он же новичок, у него нет опыта. Я позанимаюсь с ним лично.


— Не поможет.


— Вы сомневаетесь в моих способностях? Сдается мне, большая часть его прискорбных дефектов поддается исправлению.


— А эта топорность? Он не может даже вовремя вступить, с этим вы что поделаете?


— Позвольте, Эгон, но дирижер здесь вы, и это ваша забота.


— Na ja*, но этот человек начисто лишен слуха, он не в состоянии держать ритм. — Эгон тоже не всегда в состоянии держать ритм, но я решил не поднимать эту тему.
----сноска----
* Ну хорошо (нем.)


— Будет вам, это лишь первый прогон. Дайте ему шанс, он всему научится.


— Да ни в жизнь он не научится! Ни-ког-да!


— Lieber* Эгон, где же ваш хваленный немецкий оптимизм?
----сноска----
* Дорогой (нем.)


— Понятия не имею, я из Вены. — Я, может, и сомневался в способностях Эгон как дирижера, но его колкое чувство юмора всегда было мне по душе. Я повторил мысль, что мы должны дать бедолаге шанс. Эгон всем своим видом выражал сомнение, а Полина, которая до этого жадно ловила каждое наше слово, принялась заливаться соловьем о последней постановке «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где ей выпала честь выступать в паре с великолепным Хорхе Альборадо — высоким и молодым мексиканцем, с голосом теплее Неаполитанского солнца. Я прервал ее дифирамбы:
— Да-да, чудесно, cara*. Но это лишь первая репетиция.
----сноска-------
* дорогая (итал.)


— Еще хоть одна в том же духе — и мы уходим! — возразила она.


— В смысле, «уходим»? Насовсем? Вы же подписали контракт.


— Мы не подписывались на какую-то самодеятельность! И я не собираюсь до полусмерти репетировать, чтобы ублажить торгаша обувью!


— Вообще-то он машинами торгует.


— Еще хуже, небо коптит, — встрял Эгон. — Ему не место в опере.


— Эгон, давайте проявим терпение.


— Warum?*
----сноска----
* Зачем? (нем.)


— Во-первых, по условиям контракта. Во-вторых, у Ричарда стало получше получаться.


— От это «получше» до «хорошо» еще расти и расти, — возразила Полина.


— Если вы так серьезно настроены, тогда вам лучше переговорить с руководством театра, чтобы мы успели подобрать замену.


— Ach* этот придурок Дженнингс, ничего он не понимает. — Роджер Дженнингс занял кресло руководителя оперного театра Калгари, потому что ранее смог вытащить местное зернохранилище из долгов. Совет директоров бесконечно мудро рассудил, что такой специалист вытянет и оперу. Конечно же, они быстро разуверились в способностях Дженнингса, весьма посредственных для управленца. — Боюсь, что если мы поднимем эту тему, то Дженнингс найдет нам кого-то еще похуже, — продолжил Эгон.
----сноска----
* Ох (нем.)


— Вынужден согласиться, такое вполне вероятно.


— И что же нам делать? — спросила Полина.


— Давайте сделаем так: в ближайшие пару дней сосредоточимся на втором акте — там тенор не участвует, а я пока позанимаюсь с Ричардом в частном порядке. Кто знает, вдруг чудо случится.


— Или не случится, — парировала Полина.


Перспектива проводить индивидуальные занятия с Ричардом вселяла в меня ужас. Я даже близко не представлял, как можно превратить увальня средних лет в хоть какое-нибудь подобие юного любовника из оперы Пуччини.


Да и сам Ричард упорно сопротивлялся превращению, не по вредности, а из-за полного отсутствия сценической подготовки. Ранее он брал лишь уроки музыки и пения, но ничего не знал об актерском мастерстве и поведении на сцене. А уж актерское мастерство — это сложное и хрупкое искусство, хоть и незаметное неискушенному наблюдателю. С наскока его не возьмешь. Я пытался донести до Ричарда, что актеру должно откликаться на происходящее на сцене — нужно лишь погрузиться в заданные условия и реагировать на ситуацию самым естественным образом. Но тот не понимал, вновь и вновь скатываясь до кривляний и неестественных поз. Я мучительно жаждал разглядеть хоть искорку правдоподобия в его ужимкках. Но, увы, тщетно.


Но даже в этой трясине отчаяния забрезжил смутный огонек надежды. Ричард неплохо следовал четким советам и простым инструкциям, покуда те не касались эфемерного «правдоподобия». Так я научил его петь в зрительный зал, а не в кулисы. Он сообразил как стоять на сцене так, чтобы обращаться к партнеру, при этом не отворачиваясь от публики, и даже перестал кривляться как робот.


Спустя три дня упорной работы он уже не выглядел столь неопытным и чуждым сцене. Но стал ли он пылким юношей? Смог ли он вжиться в роль Пинкертона? Отнюдь нет.