В мире оперы

Иан Страсфогель “В мире оперы”
 
Когда репетиция, наконец, достигла своего содрогающего финала, Эгон отозвал меня в сторону и сказал:
-- Тенор совершенно не подходит.
-- Он грубоват. Ему не хватает подготовки. Дам ему частные уроки.
-- Не поможет.
-- Знаешь, я ведь соображаю. Думаю, его самые кошмарные ляпы я сглажу.
-- А то, что вступить не может, что тонкости не хватает? С этим что сделаешь?
-- Я вообще-то думал, что это по твоей части, Эгон.
-- Na ja, но он со своим слухом даже за темпом не поспевает.
Эгон тоже не поспевал, но я решил этого не говорить.
-- Да ладно, ведь это только первая репетиция. Дай ему шанс, будет петь лучше.
-- Не будет, ни через миллион лет, ни через целую вечность.
-- Lieber Egon, куда делся твой прирожденный оптимизм?
-- Нет у меня такого. Я из Вены.
Возможно, мне и не нравилось его беззубое дирижирование, но его юмор с кислинкой был по душе. Я еще раз сказал, что нам надо было дать бедняге еще шанс. Эгон сохранял скептицизм, а Полина, которая внимала каждому нашему слову, расстаяла в поэтическом восторге, повествуя о том как она пела в последний раз в Брюсселе “Мадам Баттерфляй” вместе с блестящим молодым мексиканцем Хорхе Альворадо, ростом за метр восемьдесят, еще не достигшим тридцати и с голосом теплым, как неополитанское солнце.
-- Это всё здорово, cara, -- сказал я, -- но ведь эта первая наша репетиция.
-- Еще одна такая, и с нас хватит, -- ответила она.
-- Хватит в смысле: отмените выступление, выйдете из постановки? А ваши контракты?
-- Мы на любительство не подписывались. Я не собираюсь до смерти репетировать, чтобы развлекать какого-то торговца обувью.
-- Машинами. Он машины продает.
-- Еще хуже. Атмосферу загрязняет, -- сказал Эгон. -- Опера не для таких.
-- Эгон, нам очень нужно проявить терпение.
-- Warum?
-- Во-первых, из-за подписанных контрактов. Кроме того, к концу репетиции у Ричарда, похоже, пошло немного лучше.
-- Лучше это необязательно хорошо, -- ответила Полина.
-- Если ты действительно так считаешь, надо сейчас же переговорить с начальством, пока еще есть время найти замену.
-- Ах, этот придурок Дженнингс! Он ничего не понимает.
Эгон говорил дело. Роджера Дженнингса наняли директором “Калгари Опера”, потому что он сделал прибыльным местное зернохранилище. Опираясь на свою бесконечную мудрость, опекунский совет без тени сомнения решил, что он проделает такую же операцию с с оперой. Вскоре они освободились от иллюзий, а посредственного руководителя девать было некуда.
-- Я опасаюсь обсуждать это с Дженнингсом, -- сказал Эгон. -- Он найдет кандидата еще хуже.
-- Увы, это вполне возможно.
-- Так что будем делать? -- спросила Полина.
-- Такое предложение. В ближайшие несколько дней работаем над вторым актом, где тенор не нужен, а я в это время основательно позанимаюсь с Ричардом. Кто знает, вдруг случится чудо?
-- Вряд ли, -- сказала Полина.
Меня страшила перспектива учить частным образом Ричарда. Каким необычайным образом можно превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в отдаленное подобие молодого любовника у Пуччини?
С Ричардом всё шло туго, но не в нем не было ни надменности, ни зловредности: у него просто не было подготовки. В свое время он занимался только пением и музыкой; играть и ходить по сцене, как актер, его никто не учил. Игра же, какой бы легкой она ни казалась непосвещенным, --предмет сложный и эфемерный. За день ее не освоишь. Я пытался объяснить Ричарду, что актер по сути лишь реагирует на ситуацию, что его задача задача -- забыть о себе в конкретной ситуации и ответить на нее естественно. Его продолжали занимать мысли о позе и осанке. Я переживал и жаждал увидеть краткий момент правдоподобного, похожего на жизнь поведения. Увы, тщетно, совершенно тщетно.
В мраке моего отчаяния иногда мелькали слыбые лучики надежды. Практические советы Ричард воспринимал достаточно хорошо. Простые и ясные инструкции он выполнял, главное, чтобы они ни в коей мере не звучали как “правдоподобное, похожее на жизнь поведение”. Мне удалось отучить его от пения “за кулисы”. Он научился стоять под правильным углом, чтобы обращаться одновременно и к партнеру, и к зрителям. У него даже исчезли те нелепые моменты, когда он вел себя, как робот.
После трех дней тяжелой работы он уже был не так груб и неуместен. Стал ли он страстным молодым любовником? Стал ли он настоящим пинкертоном? И близко не стал.