Иан Страсфогель
«Операленд»


Когда репетиция наконец с грехом пополам подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и прошипел:
— Этот тенор — просто катастрофа.

— Он зелёный. Необученный. Я лично дам ему пару-тройку уроков.

— Это не поможет.

— Я, знаешь ли, не совсем бездарь. Думаю, мне удастся подтянуть кое-какие его самые слабые места.

— А то, что он пропускает входы и начисто лишён изящности? Что будешь делать с этим?

— Вообще-то я думал, что у тебя в этом больше опыта, Эгон.

— Na ja (Ну ладно), но этот человек настолько немузыкальный, что даже не попадает в темп.

Как и сам Эгон, но я предпочел не упоминать об этом.

— Ну полно тебе, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

— Для этого не хватит ни миллиона лет, ни целой вечности.

— Lieber Egon (Милый Эгон), где твой природный оптимизм?

— Понятия не имею, о чём ты. У нас в Вене такого не растёт.

Быть может, его неуклюжее дирижирование и огорчало меня, зато ехидные шуточки всегда забавляли. Я повторил, что мы правда должны дать бедняге шанс. На лице Эгона читалось недоверие, и Полина, ловившая каждое наше слово, восторженно защебетала о своей последней постановке «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где ее партнером был великолепный мексиканец Хорхе Альворадо, высокий, молодой, с голосом, жарким, как неаполитанское солнце.

— Это всё конечно здорово, cara (дорогуша), — прервал я её. — Но это только наша первая репетиция.

— Еще одна такая же, и мы уходим, — заявила она.

— Уходите, то есть с концами, бросаете спектакль? А как же ваши контракты?

— Мы не подписывались на участие в любительском вечере. Не ждёшь же ты, что я буду репетировать до потери пульса, только чтобы ублажить какого-то продавца обуви.

— Вообще-то автомобилей. Он продает автомобили.

— Это ещё хуже. Он загадит нам всю атмосферу, — возмутился Эгон. — Ему совершенно не место в опере.

— Эгон, нам на самом деле нужно набраться терпения.

— Warum? (С какой стати?)

— Начать с того, что подписаны контракты. Да и к тому же, к концу репетиции у Ричарда вроде стало получаться получше.

— Лучше не всегда значит хорошо, — возразила Полина.

— Если вы правда так считаете, вам следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.

— Ach (Ох), этот болван Дженнингс, он в этом ничего не смыслит.

Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором оперного театра Калгари, потому что он помог получить прибыль местной компании по хранению зерна. Попечительский совет в своей безграничной мудрости, разумеется, подумал, что он сможет провернуть то же самое с оперой. Вскоре эта иллюзия развеялась и они остались с посредственным менеджером.

— Я боюсь поднимать этот вопрос с Дженнингсом, — вздохнул Эгон. — Он откопает нам кого-нибудь еще хуже.

— Увы, вполне может статься.

— Так что же нам делать? — сдалась Полина.

— Как насчет такого плана? В ближайшие дни сосредоточимся на втором акте, для которого не нужен тенор, пока я усиленно занимаюсь с Ричардом. Кто знает? Быть может, случится чудо.

— А может, и нет, — заметила Полина.

Я с ужасом ожидал занятий с Ричардом. Как, черт возьми, я собирался превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, и не потому, что он был заносчив или хотел попить моей кровушки, а потому, что он был совершенно не обучен. Он брал уроки только пения и музыки, но не учился ни актерскому искусству, ни сценическому движению. А актерское искусство, каким бы лёгким оно ни казалось непосвященному, — сложное, ускользающее из рук мастерство. Его нельзя освоить в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра — это, по сути, ответная реакция, что на самом деле актеру нужно всего лишь слиться с происходящим и естественно на всё реагировать, но это было выше его сил. Он всё время застывал в каких-то нарочитых позах. Я страстно желал — жаждал — хоть одного проблеска достоверного, живого поведения. Увы, тщетно.

В моей трясине отчаяния забрезжил слабый свет. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, если они не касались таких неосязаемых вещей, как «правдоподобное, реалистичное поведение». Я заставил его прекратить петь в кулисы. Он научился поворачиваться так, что, казалось, он обращался к своему партнеру, при этом стоя лицом к зрителям. Он даже отказался от своих сбивающих с толку вспышек механической активности.

После трех дней напряженной работы он казался чуть менее зелёным и нелепым. Был ли он страстным молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.