Когда с репетицией было покончено, Эгон отвел меня в сторону и произнес: «Тенор совершенно безнадежен».

«Не будь так строг с ним. Он еще неопытен. Я хочу дать ему несколько частых уроков».

«Пустая трата времени на мой взгляд».

«Поверь, я знаю, что делаю, не забывай это. Думаю, я смогу исправить его недостатки».

«Вовремя вступать тоже научишь? Что ты на это скажешь?»

«Я думал, это твоя головная боль, Эгон».

«Ну да, у него даже нет музыкального слуха, чтобы петь в такт». Конечно, у Эгона тоже, но мне следовало попридержать язык за зубами.

«Ну-ну, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс показать себя».

«Ни за что на свете».

«Мой дорогой Эгон, где твой прежний оптимизм?»

«У нас в Вене нет места оптимизму», — сухо отозвался Эгон.

Я мог не любить его нескладное дирижирование, но все-таки меня забавляло его извращенное чувство юмора.

Я настойчиво повторил, что мы должны дать бедолаге еще один шанс.

Эгон был настроен скептически, а Полина, которая как загипнотизированная ловила каждое наше слово, вдруг начала болтать без умолка о своем недавней поездке в Брюссель, где ее партнером был прелестный высокий мексиканец Хорхе Альварадо. Ему было чуть меньше тридцати, а голос был такой же ласковый, как солнце в Неаполе.

«На вид все складно и понятно выходит, дорогая, — ответил я, — но повторюсь еще раз: но это лишь наша первая репетиция».

«Еще один раз такое повторится, и ноги моей больше не будет здесь». — ей было совсем не до шуток.

«Ты уходишь из шоу? А как же контракты?»

«Мы не записывались в ряды неудачников. Я не собираюсь репетировать до потери пульса только чтобы потешить какого-нибудь продавца обуви».

«Вообще-то он продает машины».

«Тогда дела обстоят еще хуже, чем я думал. Он загрязняет природу. Таким как он не место в опере». — сказал Эгон.

«Эгон, где твои манеры?»

«О чем ты?»

«Во-первых, подумай о контрактах. Кроме того, Ричард показал хороший результат в конце репетиции».

«Это еще ничего не значит», — ответила Полина. — Если вы действительно настроены решительно, вам следует поговорить с руководством немедленно, пока еще есть время найти замену”.

«Ах, опять этот болван Дженнингс, он ни черта в этом не смыслит».

Эгон был прав как никогда. Роджера Дженнингса наняли на пост директора оперы Калгари, потому что в свое время он помог местной зерновой компании увеличить денежный оборот.

Поэтому совет попечителей, в своей бесконечной вере в нравственные идеалы, посчитал весьма оправданным его помощь в опере. Однако вскоре их иллюзорные мечты развеялись, и все что у них осталось — так это еще один бездарный управляющий.

«Я в сомнении, стоит ли затрагивать этот вопрос с Дженнингсом», — произнес Эгон. “Боюсь, что он найдет нам еще кого похуже».

«Увы, вот она жестокая реальность».

“И, что же нам делать?” - отчаянно спросила Полина.

«Как насчет этой идеи? Следующие несколько дней мы сосредоточимся на Втором акте, а там, как вы знаете тенор не нужен, в то время как я займусь Ричардом и дам ему несколько интенсивных частных занятий. И кто знает? Может быть, случится чудо».

«А может, и нет», - в словах Полины слышался реализм.

Перспектива частных уроков с Ричардом ввергала меня в ужас. Как, черт возьми, я смогу превратить этого неумелого мужчину средних лет хотя бы в призрачное подобие молодого любовника Пуччини?

Ричард отчаянно противился каждому моему движению не потому что был заносчив или чертовски упрям, а потому что ему не хватало должного опыта.

До этого он брал только уроки вокала и музыки, никакого актерского мастерства или сценического движения и в помине не было.

Поэтому актерское мастерство, кажущееся для несведущих легкой наукой на первый взгляд, на самом деле оказывается сложным и эфемерным.

Этим невозможно овладеть за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актерское мастерство - это, по сути, рефлексия, и все, что актеру действительно нужно сделать, — это раствориться в моменте и быть естественным, но мои попытки были тщетны. Он по-прежнему позировал и кривлялся. Я измучился, все было впустую, увы, совершенно впустую.

Но случился и на моей улице праздник!
Ричард с большим успехом воспринимал мои дельные советы.

Он мог следовать простым и ясным инструкциям, пока они не превращались в нечто неосязаемое, как например, понятие реалистичного и заслуживающего доверия поведения.

Я отучил его петь за кулисами. Он научился стоять на сцене так, чтобы казалось, будто он обращается как к своему партнеру, так и к публике. С ним даже перестали случаться внезапные приступы заторможенности.

После трех дней упорной работы он казался чуть менее неотесанным и чувствовал себя на своем месте. Был ли он страстным молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Чушь собачая.