Ян Страсфогель ‘Операленд’

Когда репетиция, наконец, подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и сказал: “Этот тенор совершенно невозможен”.
“Он неопытный. Он не обучен. Я проведу с ним несколько приватных занятий”.
“Это не поможет”.
“Знаешь, я достаточно способен. Я думаю, что смогу уменьшить некоторые из его наиболее прискорбных недостатков.”
“А пропущенные вступления, отсутствие разреженности? Что ты можешь с этим поделать?”
“Я скорее думал, что это по твоей части, Эгон”.
“На джа, но этот человек настолько немузыкальен, что даже не держит темп”. Эгон тоже, но я предпочел не упоминать об этом.
“Давай, давай, это всего лишь первая репетиция. Дайте ему шанс, он исправится”.
“Никогда за миллион лет, никогда за всю вечность”.
“Дорогой Эгон, где твой врожденный оптимизм?”
“У меня его нет совсем. Я венец.” Возможно, мне и не нравилось его неуклюжее дирижирование, но мне скорее нравилось его скупое чувство юмора. Я повторил, что мы действительно должны были дать бедняге надлежащий шанс. Эгон выглядел скептически, а Полина, которая ловила каждое наше слово, начала поэтично рассказывать о своей последней поездке в Брюссель, где ее партнером был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо, шести футов ростом, которому еще не исполнилось тридцати, с голосом, теплым, как неаполитанское солнце. “Все это прекрасно, дорогая”, - сказал я. “Но это только наша первая репетиция”.
“Еще один такой раз, и мы уйдем”, - ответила она.
“Уходишь, то есть отменяешь, покидаешь шоу? А как насчет ваших контрактов?”
“Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Нельзя ожидать, что я буду репетировать до смерти только для того, чтобы ублажить какого-то продавца обуви”.
- Вообще-то, машин. Он продает машины.”
“Это еще хуже. Он загрязняет таким образом атмосферу”, - сказал Эгон. “Ему абсолютно не место в опере”.
“Эгон, мы действительно должны быть терпеливыми”.
“Что?”
“Подписанные контракты, во-первых. Кроме того, Ричарду, похоже, стало немного лучше ближе к концу репетиции.”
“Лучше не всегда означает хорошо”, - ответила Полина.
“Если вы действительно так считаете, вам следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену”.
“Ах, этот идиот Дженнингс, он ничего не понимает”. Эгон был прав. Роджер Дженнингс был нанят директором оперы Калгари, потому что он помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Совет попечителей, в своей бесконечной мудрости, без сомнения, подумал, что он мог бы сделать то же самое для оперы. Вскоре они разуверились в этой идее и остались с посредственным менеджером. “Я беспокоюсь, что мы поднимем этот вопрос с Дженнингсом”, - сказал Эгон. “Он найдет нам кого-то еще хуже”.
“Увы, это реальная возможность”.
“Итак, что нам делать?” - спросила Полина.
“Как насчет этого? Следующие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, который не требует участия тенора, в то время как я проведу с Ричардом несколько интенсивных частных занятий. Кто знает? Может быть, магия случится.”
- А может, и нет, - сказала Полина.
Перспектива частных занятий с Ричардом наполнила меня ужасом. Как, черт возьми, я собирался превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника Пуччини?
Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому, что он был высокомерным или кровожадным, а потому, что он был совершенно неподготовленным. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерского мастерства, не сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, - это сложная, эфемерная дисциплина. Ей нельзя овладеть в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра - это, по сути, реакция, что все, что актеру действительно нужно сделать, это раствориться в данной ситуации и естественно реагировать на нее, но это было выше его сил. Он продолжал возвращаться к позированию и позерству. Я жаждал – до боли – краткого мгновения достоверного, реалистичного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.
В моем болоте уныния действительно мелькнуло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринял практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, пока они оставались подальше от таких нематериальных вещей, как “заслуживающее доверия, реалистичное поведение”. Я уговорил его перестать петь за кулисами. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнеру, одновременно проецируя себя на публику. Он даже отказался от этих ошеломляющих вспышек роботизированной активности.
После трех дней напряженной работы он казался немного менее грубым и не в своей тарелке. Был ли он пылким молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.