Иан Страсфогель. Операленд.


Как только оркестры выдохнул финал репетиции Игон отвел меня в сторону и сказал - "Тенор абсолютно безнадежен".
— Он неискушенный и неопытный, я лично им займусь.
— Не поможет.
— Ты же меня знаешь. Думаю, смогу сузить самые зияющие прорехи.
— А что с пропущенным вступлением, нехваткой интонирования? С этим ты что cможешь сделать?
— Я считал это твоя епархия, Игон.
— Ya, ya, но этот человек настолько немузыкален что даже не держит темп.
«Как и сам Игон», — промолчал я.
— Давай же, ну же, это только первая репетиция. Дай ему шанс, он выправится.
— Никогда, ни за миллион лет, ни за всю вечность.
— Дорогой Игон, где твой врожденный оптимизм?
— Откуда ему взяться, я же из Вены.


Мне не нравилось корявое дирижирование Игона, но зато веселил его заскорузлый юмор.
Я нудел что мы действительно должны дать бедняге хороший шанс. Игон смотрел скептично и Полина, ловившая каждое наше слово, завела восторженную пластинку о последней «Баттерфляй» в Брюсселе где ее партнером был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо , шести футов росту, нет еще и тридцати, с голосом теплым как неаполитанское солнце.


— Все это хорошо и прекрасно, cara, - сказал я. - но это только первая репетиция,
— Еще одна такая же и мы уходим, - ответила она.
— Уходите, в смысле отменяете, срываете постановку? А как же ваши контракты?
— Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Не жди что я буду репетировать до́ смерти на забаву какому-то торговцу башмаками.
—Автомобилями, он торгует автомобилями.
— Еще хуже. Еще и атмосферу засоряет. — добавил Игон — Ему абсолютно не место в опере.
— Игон, нам действительно следует быть сдержанней.
— Warum?
— Подписанные контракты хотя бы. Кроме того Ричарад, кажется, стал чуть лучше к концу репетиции.
— Не плох не всегда значит хорош, - поделилась Полина.
— Если ты действительно так настроен тебе следует обратиться в дирекцию сейчас, пока еще можно найти замену.
— П-ф-ф! Этот идиот Дженнингс ничего не соображает.
Игон был прав. Роджер Дженнингс получил должность директора Оперы Калгари за то что вывел местное зернохранилище из убытков. Совет попечителей в своей бесконечно мудрости, несомненно, думал что он добьётся того же для Оперы. Вскоре они смогли избавиться от этого заблуждения но не от бездарного администратора.
— Боюсь, если вмешается Дженнингс, он найдет нам кого-то еще хуже, — вздохнул Игон.
— Вероятней всего, увы.
— И что нам делать? — спросила Полина
— А если так? В ближайшие дни мы фокусируемся на втором акте, в нем не требуется тенор, а я тем временем усиленно занимаюсь с Ричардом индивидуально. Кто знает, чудо, может быть?
— Или не быть, — закончила Полина.


Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом внушала ужас. Каким образом я собирался превратить невежу средних лет в какое-либо подобие Innamorati Пуччини?


Ричард сопротивлялся каждому шагу на этом пути не из самомнения или вредности, но лишь из-за полной неподготовленности. Он брал только уроки музыки и пения, но не актерства или сценического движения. Актёрская игра, кажущаяся легкой для непосвящённых, сложное и эфемерное поприще. Ее нельзя постичь за ночь. Я пытался донести до Ричарда что актерская игра в основе своей не активна, а реактивна, что все что должен делать актер это раствориться в заданной ситуации и реагировать на нее естественным образом, но это было за пределами его понимания. Он продолжал скатываться в позерство и кривлянье. Я с болью жаждал единого краткого мига правдивого живого жеста. Тщетно, увы, тщетно.


В моей трясине уныния были и отблески слабых лучиков света. Ричард вполне усваивал практические подсказки. Он мог следовать ясным и простым указаниям пока они оставались подальше от таких неосязаемых тем как "достоверное, естественное действие".
Я отучил его петь в сторону кулис, он научился склоняться чтоб казалось он обращается одновременно к партнерше и публике. Он даже избавился от этих ошарашивающих припадков движений автоматона.


После трех дней тяжелого труда он выглядел чуть менее сырым и неуместным. Был ли он пылким молодым влюбленным? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь.