Опербург
Когда репетиция, ко всеобщему облегчению, закончилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал: «Этот тенор невыносим!»
– Он неопытный, необученный. Я позанимаюсь с ним.
– Это не поможет.
– Я довольно находчивый. Думаю, что смогу исправить некоторые из его наиболее вопиющих перегибов.
– А пропущенные выходы, а отсутствие утонченности? Что ты сделаешь с этим?
– Я полагал, что это по твоей части, Эгон.
– Na ja, но у этого человека настолько отсутствует слух, что он даже в ритм не попадает.
То же самое можно было сказать и об Эгоне, но я предпочел промолчать.
– Ладно тебе, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он станет лучше.
– Для этого ему и миллиона лет не хватит, и вечности мало будет.
– Lieber Эгон, куда подевался твой врожденный оптимизм?
– Не обладаю таковым. Я австриец.
Хотя я и не был ценителем его неуклюжего дирижирования, но мне нравился его сварливый юмор. Я повторил, что нам все– таки стоит дать бедняге настоящий шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, прислушивающаяся к каждому нашему слову, начала в красках распространяться о своей предыдущей постановке «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где ее партнером был великолепный молодой (ему не было и тридцати) мексиканец, Джордж Альворадо, ростом под два метра, с голосом теплым, как неаполитанское солнце.
– Это все прекрасно, cara, – парировал я, – но ведь это только первая репетиция.
– Еще одна такая же, и мы пакуем чемоданы.
– То есть как? Уходите из постановки, отменяете ее? А ваши контракты?
– Мы не подписывались на шоу самодеятельности. Вы же не думаете, что я буду изнурять себя репетициями, только чтобы угодить какому– то продавцу обуви!
– Автомобилей. Он автомобили продает.
– Еще хуже. Он атмосферу загрязняет, – сказал Эгон, – ему решительно нет места в опере.
– Эгон, мы должны проявить терпение.
– Warum?
– Хотя бы из– за подписанных контрактов. Кроме того, Ричард же стал лучше к концу репетиции.
– «Лучше» не всегда значит «хорошо», – ответила Полина.
– Если вы действительно так считаете, то нужно поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.
– Пф, с этим идиотом Дженнингсом? Он абсолютно ничего не понимает.
В словах Эгона была правда. Роджер Дженнингс стал директором оперного театра Калгари благодаря тому, что приносил прибыль местной компании по хранению зерна. Члены Совета попечителей, с их несомненно безграничной мудростью, решили, что он может также послужить опере. Они быстро разочаровались в своей затее и застряли с бездарным управляющим.
– Я опасаюсь, что, если мы обратимся с этим вопросом к Дженнингсу, он найдет нам кого– то еще хуже.
– Увы, вероятность велика.
– Так что же нам делать? – спросила Полина.
– Давайте так. На несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, в котором не участвует тенор. В это время я буду усиленно обучать Ричарда. И кто знает? Может быть, случится чудо.
– Или нет, – добавила Полина.
Я ужасался перспективе частных уроков с Ричардом. Каким образом я собираюсь превратить неумелого мужчину средних лет даже в тень молодого любовника Пуччини?
Ричард сопротивлялся моим усилиям во всем. Не из высокомерия или враждебного настроя, а из– за своей абсолютной некомпетентности. Раньше он учился только пению и музыке, но не актерскому мастерству, не сценическим движениям. Актерское мастерство, хотя и может показаться непосвященным людям легким делом, является сложной, изменчивой дисциплиной. Невозможно освоить ее за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда в том, что играть, значит давать живые реакции, что задача артиста заключается в том, чтобы погрузиться в ситуацию и ответить на нее естественным образом, но это было выше его понимания. Он снова и снова начинал позировать и позерствовать. Я страстно желал даже мимолетного мгновения правдоподобия, реалистичной игры. Увы, напрасно, совершенно напрасно.
В болоте моего уныния проглядывали редкие тусклые лучики света. Ричард довольно хорошо схватывал практические советы. Он был способен следовать четким, простым указаниям, до тех пор, пока они не касались таких мелочей, как «правдоподобие, реалистичная игра». Я заставил его прекратить петь кулисам. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к партнеру на сцене, выступая при этом для аудитории. Он даже перестал ошеломлять всех внезапной роботизацией движений
Спустя три дня тяжелой работы, он казался менее неопытным и неуместным на сцене. Стал ли он пылким молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.